В январе 1956 года, через три года после смерти Иосифа Сталина, его сын Василий, генерал-майор, приступил к трудовой деятельности в механических мастерских в качестве... ученика металлиста. Это было в одной из самых строгих тюрем страны — Владимирском централе. Он изо всех сил пытался вырваться на волю, писал Хрущеву, но... О том, что пришлось пережить потомкам генералиссимуса, «Собеседнику» рассказал внук Сталина Александр Бурдонский.
«У гроба деда у меня не упало ни слезинки»
— Александр Васильевич, вы сын Василия Сталина, а взяли материнскую фамилию. Насколько я знаю, вас никогда не привлекала политика и вы, учась во ВГИКе, не афишировали, чьим потомком являетесь. А еще вы как-то сказали, что быть внуком Сталина — тяжкий крест.
— Понимаете, хоть это и дает определенные преимущества, но ненавижу любопытство по отношению к себе. А я этого нахлебался... Очень неприятно, когда со всех сторон к тебе неуклюжее, нездоровое, назойливое и надоедливое внимание. Одни люди обожают Сталина, другие его ненавидят. И все считают своим долгом сообщить мне об этом. Нет у меня времени все это выслушивать. Я занятой человек — режиссер Театра Российской армии.
— И все-таки вы бы себя к какой категории людей отнесли: любящей или наоборот?
— Уж точно не к ненавидящей. Тем не менее, несмотря на свое родство и свою профессию, я никогда и ни за какие деньги не пойду играть Сталина в кино. Хотя мне уже сулили за это огромные барыши. Я отказался. Хочу спокойно спать по ночам, не мучая себя извечным вопросом: правильно ли поступил, согласившись на роль... Увольте меня от этого.
— Однако мало кто теперь может похвастаться тем, что видел Сталина, причем в семейной обстановке.
— Это нечасто было. Обычно я видел Иосифа Виссарионовича на трибуне в дни демонстраций. В гости он к нам не приезжал. Мы бы могли это сделать, если бы он позвал. Но представить, что мой отец или его сестра Светлана позвонили по телефону и сказали: «Здравствуй, папа!», невозможно. Они сначала связывались с органами, потом с кучей особо приближенных чиновников. А уже те давали добро на телефонные звонки. Единственной страстью Сталина была власть, а семья его почти не интересовала.
У меня не возникало мыслей, что это мой дед, которого можно подергать за усы или песок ему из ведерка в рожу шваркнуть. Для внуков Иосиф Виссарионович был монументом.
— Когда Иосифа Виссарионовича не стало, ваш отец рыдал у гроба и обвинял в смерти Сталина определенных людей. А что вы испытали, когда узнали, что дед умер?
— Я тогда учился в суворовском училище, и меня самолетом доставили в Москву. Посадили нас возле гроба в Колонном зале. И я был в ужасе: толпы людей плачут навзрыд — а у меня ни слезинки. Я просто не понимал, что умер мой дед.
«Вокруг отца было полно шушеры»
— Насколько я знаю, ваш отец был полной противоположностью Сталина. Он был веселым, общительным, порой совершал необдуманные поступки.
— Что поделать? Отец любил компании. И из-за этого вокруг него было всегда полно разной шушеры. Были такие, которые звонили и говорили своим товарищам: «Ты знаешь, я сейчас на даче у Васи Сталина. Передай всем, что опоздаю на два часа». Папиным «друзьям» приятно было слышать, как дрожат от страха люди на другом конце провода.
— Про Василия Иосифовича много говорят, будто он постоянно ходил в иностранных костюмах, приезжал на машине, а за ним следовали еще две с охраной...
— Да нет, попробовал бы он! Сталин вообще не терпел ничего иностранного. Помню, как он у Светланы спросил: «А чье это платье на тебе надето?» Она ответила, что наше. «Вот, — говорил Сталин. — Раз наше, значит, хорошее». А мой отец любил спорт, актеров, своих летчиков, футбол обожал — у ВВС была даже своя команда. А я футбол ненавидел, и меня порой отправляли смотреть матч в качестве наказания. Я сидел на стадионе вместе с каким-нибудь отцовским адъютантом, как придурок, и даже на поле не смотрел.
— На вас хоть как-то сказывалось родство? Насколько известно, среди ваших учителей во ВГИКе были репрессированные и их родственники.
— Наверное, мне повезло. Педагогов совсем не интересовало, чей я сын. Их больше волновало, умный ли я человек. учился у Кнебель, которую изгнали из Художественного театра, а ее брата посадили. Но она нашла в себе ума не связывать меня напрямую с тем именем, которое за мной стояло: ей был интересен я сам. Она рассказывала: когда я, поступая, читал басню, ей захотелось подойти и погладить меня по голове. Я ей говорю: «Но я же ведь внук Сталина». На что она мне ответила: «Дурачок, у тебя же своя жизнь впереди, а за прошлое ты не отвечаешь».
«За свидание с мамой отец меня жутко избил»
— В вашу маму Галину Бурдонскую Василий Сталин влюбился с первого взгляда и даже отбил ее у своего друга. А потом Галина ушла из семьи — и все у него пошло наперекосяк.
— Когда она уходила, отец ей нас попросту не отдал. Он постоянно думал о том, что произойдет с ним после смерти Сталина. И пил, а маму это раздражало. Она просила: «Возьми себя в руки, это неудобно, это неприлично, в конце концов». На что он ей неизменно отвечал: «Галка, ты меня должна простить, потому что я жив, пока жив мой отец». И оказался прав. Но это было позже. Мама этого не выдержала. Для меня самое трудное было, что я ее не видел 8 лет — отец не разрешал. Лишь однажды ко мне в школу пришла бабушка и спросила: «Саш, ты помнишь, что у тебя есть мама?» — «Помню». — «А помнишь, что ее Галя зовут?» — «Да». — «Пойдем со мной». Она отвела меня в дом по соседству, а там в подъезде на 1-м этаже стояла она. Мы проплакали несколько минут. Отцу об этом доложили. Он меня избил жутко, а потом отправил в суворовское училище.
— Вы часто говорили, что у вас детство вышло сложным. Мачеха Екатерина Тимошенко вас с сестрой попросту игнорировала, била...
— Тогда я Катерину не понимал, считал, что она жутко злая женщина. Отец ее не любил, бил постоянно, и она вымещала свою злобу на нас. К маме мне хотелось страшно. Мне некому было поплакаться в жилетку. Правда, третья жена отца Капитолина Васильева была хорошей мачехой. Я многому хорошему у нее научился. Начал заниматься спортом, стал чемпионом Москвы по плаванию. Научился читать, писать, она приучила нас к искусству. Один раз она сводила нас в Большой театр, и там я увидел Уланову в «Красном маке» Глиэра. Я был потрясен, даже плакал. Меня из ложи не могли вытащить, настолько я во все происходящее на сцене поверил. Книжки щелкал как семечки. Когда жили на Ленинском, нас спать положат, свет погасят, я потихоньку проберусь, запрусь в уборной и читаю. Бывало, что и засыпал там же.
— Вы совсем не упоминаете о друзьях детства.
— Я с внешним миром начал контактировать, только когда в школу пошел, и то это трудно было делать. Ведь все ребята жили во дворах, а я только приходил в школу, а возвратившись домой, снова оказывался за забором. Мы жили почти безвыездно на даче, а потом в Москве, на Волжском бульваре, 7, этот особнячок еще цел — опять же за забором был. Я дружил с сестрой и дочкой Капитолины Васильевой Элиной. Мы все трое находили общий язык.
«Машина трижды перевернулась, а у него — ни царапины»
— Вашего отца арестовали в апреле 1953 года, после смерти Сталина. Каков был реальный мотив его устранения? Поговаривали, из-за фразы, что неплохо бы рассказать иностранным журналистам о том, что Иосифа Виссарионовича отравили.
— Он был сыном Сталина, и с ним не знали, что делать. Светлана жила тихо, и ее поэтому не трогали. Отец же хотел говорить. Он был убежден, что Сталина отравили, в открытую заявлял это, а в результате сел на 8 лет за антисоветскую агитацию и злоупотребление служебным положением... Из тюрьмы отец писал очень много, было более 1000 писем.
— Все-таки есть у вас какие-то светлые воспоминания о Василии Иосифовиче?
— Они связаны с дачей в Жуковке, где мы жили до школы. Когда он приезжал, мы катались на моторке, рыбу ловили, иногда в тир ходили... Он блестяще правил лошадьми, машину водил. Отец был смелым человеком. Один раз ехал на дачу на бешеной скорости — и его машина трижды перевернулась. А у отца — ни царапины. Главное — его это не напугало ничуть. Помню, как он при мне врезался на красном мотороллере в дерево — и ничего. А этот мотороллер прислали из Тольятти деду в подарок, но, так как Иосиф Виссарионович такими вещами не увлекался, мой отец его забрал себе. И разбил в первый же день.
Михаил Яковлев.