Леипциг стоит мesse

Нашего специального корреспондента Дмитрия Быкова немцы на ярмарке пытали как автора книги «Оправдание»
О социалистических временах в Лейпциге вспоминают без ностальгии, даром что все были ужасно уверены в завтрашнем дне. О роли русских в послевоенной истории немцев свидетельствует водка «Горби» — Горбачев ведь объединил Германию, — совершенно забытая у нас. О войне в Лейпциге напоминают разве что милые сувениры в антикварных магазинах — игрушки тридцатых—сороковых годов. Маленькие оловянные солдатики вермахта, деревянные самолетики с черными крестами на крыльях. Я хотел было купить, но передумал — купил в том же антикварном магазине фарфоровых оленят. Примерно таких же мой дед в 1946 году привез из Кенигсберга в качестве трофея. Пусть, думаю, будет пара.
От объединения Германии больше всех выиграла Лейпцигская книжная ярмарка — знаменитая Messe, с которой и ассоциируется имя города у всех, кроме москвичей (у москвичей оно ассоциируется с магазином «Лейпциг»). Из центра, где она занимала несколько довольно скромных помещений, эта крупнейшая книжная выставка Европы перекочевала на окраину, в три стеклянных павильона, соединенные переходами совершенно оранжерейного вида. Занимает эта ярмарка территорию, вполне сопоставимую с нашим ВВЦ, он же ВДНХ. Ежедневно на ярмарке успевают побывать двести тысяч человек.
Лужков приехал в виде «Законов...»
Москвичи на этот раз привезли самый большой стенд и самую многолюдную делегацию за всю историю Лейпцигской ярмарки: одного московского правительства приехало столько, что удивительно, право, как прожила Москва эти три дня. Ждали Лужкова — он оказался занят, но присутствовал незримо: Михаил Щербаченко представлял свою книгу «Законы Лужкова», на соседнем стенде красовалась шикарно изданная энциклопедия пчеловодства. Приехал Владимир Григорьев — заместитель министра печати. Писателей тоже было полно: из корифеев — Битов и Сорокин, из актуальной литературы — Дашкова, активно переводимая на немецкий, из поколения сорокалетних — Алешковский (Петр), Шишкин, Левкин и Поляков, из тридцатилетних — я. Из критики наличествовал Андрей Немзер, героически читающий все. На чужбине все эти люди, с которыми мне случалось часто и не всегда деликатно полемизировать, казались ужасно милыми. Оказывается, литераторы запросто могут ладить и, по крайней мере, здороваться: главное — не читать друг друга, и тогда все будет отлично.
Переводчицей работала «радистка Кэт»
Посетители ярмарки — в массе своей публика молодая, сказочно любознательная и очень терпеливая. На русском стенде было полно народу. В Германии до сих пор жива практика «литературных чтений», которую в России давно похерили: наш народ нетерпелив, он живет в ином темпе. Немцы способны по полчаса слушать чтение прозы вслух и потом еще задавать вопросы автору. Со мной такое мероприятие проводили трижды. Сначала переводчица Кэт, вылитая «радистка», читала из меня шесть страниц, и все героически слушали. Потом молодежь задавала вопросы.
— Скажите, — спрашивал один студент, — в чем смысл названия вашего романа «Оправдание»?
Я, как мог, объяснял, Катя переводила.
— Скажите, — вставала следующая студентка, — а почему ваша книга называется «Оправдание»?
Я объяснял, Кэт толмачила.
— Не могли бы вы пояснить, — интересовался третий слушатель, — какую идею вы вкладываете в слово «Оправдание»?
Я объяснял, Кэт хохотала.
Примерно так мы общались. Шишкина («Взятие Измаила», «Букер»-2000) все время спрашивали, как соотносится его работа с творчеством. Он работает в Швейцарии, где живет последние несколько лет, переводчиком в полиции и в иммиграционной службе, где по идее должны давать статус беженца, но никому не дают.
Прибалтов, оказывается, в Чечне насилуют
— Там истории бывают очень интересные, — вежливо пояснял в ответ Шишкин. Он вообще приятный такой человек, деликатный. — Приезжает мальчик из России и рассказывает, что он родом из Чечни. Его брата и мать убили федералы, он слышал их крики, укрывшись в кустах близ дома. Потом приезжает другой мальчик и рассказывает, что он из детдома, где его все время насилует директор. «Что же вы в полицию не обратитесь?» — спрашивают швейцарцы. А он в ответ: какая полиция, когда меня и еще двух девочек из нашего детдома раз в месяц возят для оргий начальнику городской милиции?
А через две недели выясняется, что оба юноши приехали из совершенно благополучной Прибалтики. И ни в детдоме, ни в Чечне ни разу не были. Просто они уже знают, что от них хотят услышать. Как и большинство русских литераторов, — добавляет Шишкин вполголоса.
Тут он совершенно прав. Россия давно не в моде. Есть сейчас на свете места, где гораздо хуже, нежели в России. Но мода на нас кончилась бесповоротно — вся Европа знает и будет знать тех, кто приезжал туда на гребне перестройки: Битова, Маканина, Петрушевскую, Толстую, Ахмадулину и пр. Лучшее, на что мы можем рассчитывать — это вежливый интерес; такое положение дел меня вполне устраивает — уходит мода, остается литература.
Немцы за войну полов
Правда, к литературе требования особые. Я и теперь не уверен, переведут ли меня в Германии, даром что предложений хватало. Немцев смущает идеология, уж очень они ее не любят. Никакую. Они слишком хорошо помнят, что с ними от идеологии бывает.
— Вот если бы вы написали что-нибудь гендерное, — говорила мне хорошая славистка. — О войне полов. О том, как трудно мужчине и женщине жить вместе...
— Да кто это выдумал? Им врозь жить трудно!
— Ну, тогда о том, как трудно женщине в мужском мире...
— Давайте я вам лучше напишу, как трудно взрослому в «Детском мире». Цены страшные.
— Ну, может, у вас есть гомосексуалисты знакомые, так вот о том, как им трудно в гетеросексуальном мире... А про что вы сейчас книжку пишете?
— Про восемнадцатый год, — сказал я.
— Ах, майн готт, — сказала славистка. — Наверное, опять идеология?
— Сплошная, — сказал я. — И плюс большая взаимная любовь без всякой гендерной проблематики. Я русский, это многое объясняет.
Путина брали со свистом
Сказать, что германская жизнь идет гладко, было бы большим преувеличением. Переход на евро привел к бешеному росту цен. Все подорожало раза в полтора. По Германии прокатилась волна сокращений и стачек, безработица выросла с трех до пяти, а кое-где и до семи процентов. Для Германии это жуткая цифра. Все бурлит. Из Лейпцига хорошо видно, что мы живем в общем ничего себе.
Раньше о русских знали, что там Горбачев и прорыв к свободе. Теперь знают, что там Чечня и Путин, который в свою очередь знает немецкий язык. К Путину в Германии тоже сложное отношение: с одной стороны, он свой, родной. По-немецки говорит. С другой — Чечня и все такое. Но побеждает доброжелательность: не может быть, чтобы человек, так хорошо говорящий по-немецки, вовсе уж безосновательно мучил Чечню. Календарь «Двенадцать настроений президента», представленный на ярмарке, расходился со свистом. Вы будете смеяться, но даже три президентских жизнеописания, включая невыносимую книгу Олега Блоцкого, вызывали неподдельный интерес. Оно и понятно: идеологии в этих книгах нет. Одна гендерная проблематика — любовь мужчин пишущих к мужчине правящему.
В Германии всерьез полагают, будто именно хорошее знание немецкого языка помогло Путину завоевать любовь россиян. По крайней мере, немецкие черты его характера должны способствовать ему в деле управления Россией. Так они думают. Мы со своей стороны надеемся, что русские черты его характера помогут нам опять покорить Германию — как покорил он бундестаг, выступив там на чистом немецком. В общем, посмотрим.