Пять помешанных

Там, где Дора Бриллиант передавала когда-то Борису Савинкову две свежеизготовленные бомбы — обычные с виду большие жестянки, начиненные динамитом и завернутые в шерстяной плед, — Алсу снимала свой очередной клип: любопытных было не так чтобы слишком много, но внутренний дворик гостиницы «Славянский базар» заполнился. В скромной арочке сбоку ютилось два синих биотуалета, оттесненных туда на время съемки... Вот там они и стояли. Под этой арочкой. Некрасивая, измученная бессонницей Дора Бриллиант и безукоризненно одетый, притворяющийся барином-англичанином Савинков. Элита эсеровской Боевой организации.
Клип снимался с размахом — поставили специальную елочку метра под четыре, в витрине накрыли роскошный стол с винами и фруктами. Алсу отдыхала в микроавтобусе. Мы объяснили охраннику, на каком историческом месте он стоит, и попросили узнать у Алсу, как она относится к терроризму. Охранник сказал, что резко отрицательно.
Покушение тоже готовилось с размахом, и притом задолго. БО, которой руководил небезызвестный Азеф, была законспирирована настолько, что не вступала в контакт даже с московским комитетом эсеров. Жертва была намечена давно: дядя царя, великий князь Сергей Александрович, московский генерал-губернатор, считался главным виновником ходынских беспорядков. Но, понятно, главной его заслугой перед эсерами было не это: он разгонял демонстрации, он преследовал евреев, он считался первейшим реакционером при дворе... Ко всему прочему он был гомосексуалист и не особенно это скрывал — о кутежах его были в Москве наслышаны. Впрочем, и это — преследование евреев, кутежи и реакционность — вряд ли было причиной «акта». Для эсеров князь был продолжателем дела своего брата Александра III, которого русские революционеры ненавидели до скрежета зубовного: палач «Народной воли»! А в общем, в БО обыкновенные люди не шли. Тех, кто туда попадал, Савинков в воспоминаниях мягко охарактеризовал как «неспособных к мирной работе» (читай: маньяков, одержимых жаждой жертвы). Иван Каляев, родившийся 24 июня 1877 года, сын варшавского полицейского, впоследствии студент Петербургского университета — был из таких. Кличка его была Поэт, писал очень выспренние письма и плохие стихи.
Худой, нервный, пальцы тонкие (это служило главным препятствием: ну куда с такой интеллигентской внешностью — изображать извозчика или разносчика?!). Наружное наблюдение было поставлено в БО по высшему разряду: Савинков, Каляев и Моисеенко (по замыслу — личный извозчик группы) изучили весь распорядок дня великого князя. Дело осложнялось тем, что у Сергея Александровича была не одна резиденция: дворец на Тверской (красное здание нынешнего Моссовета), Николаевский и Нескучный (ныне уничтожены). Каляев и Моисеенко купили по лошади, приобрели пару саней и принялись наблюдать — караулили то на Никольской, то на Большой Полянке. Наконец все было готово: 2 февраля в Большом театре должен был состояться благотворительный спектакль под патронажем великой княгини Елизаветы Федоровны, жены генерал-губернатора. Великий князь должен был выехать из Никольских ворот. Каляев прекрасно знал его карету — только у него да у великой княгини были такие яркие ацетиленовые фонари, единственные во всей Москве.
Он стоял у Иверских ворот — на том самом месте, где стоит сейчас молодой человек и оглушительно орет: «Кока-кола» — вкус прикола! Всего по десять рублей!» О Каляеве он понятия не имеет — и, может быть, правильно делает. Мы выпили его дешевой газировки и живо вообразили, как в этом самом месте карета повернула прямо к Иверским. И тут Каляев увидел, что князь не один.
Его жена Елизавета Федоровна, старшая сестра императрицы, в 1992 году канонизированная Русской православной церковью, взяла в семью рано осиротевших племянников, детей великого князя Павла... Эти-то племянники были с ними в карете. Сергей Александрович взял их с собой в театр.
А Савинков в это время (холод лютый, пуржит) ходит взад и вперед по пустому Александровскому саду, тем самым маршрутом, которым проходит сейчас новая смена часовых, заступая на пост у могилы Неизвестного солдата. Он ходит вдоль Кремлевской стены и ждет взрыва. Взрыва нет. Через десять минут появляется Каляев. Они стояли вот тут, у самого памятника жертвам революции (Марксу, Энгельсу, Сен-Симону, Бакунину, Лассалю — фантастическая каша была в головах у большевиков в 1919 году!).
— Я не могу, — сказал Каляев. — Там дети... и жена. Ведь они не виноваты, да? Ведь я не подвел партию? Ты осуждаешь меня?
Под угрозой был теперь не только весь план — под угрозой оказались жизни Савинкова, Моисеенко, Куликовского (который ждал князя в другом месте), самого Каляева и несчастной Доры, сходившей в это время с ума в своем «Славянском базаре». То есть всех пяти организаторов покушения.
— Если ты скажешь... если партия скажет... я взорву их всех по возвращении из театра!
— Я не только не осуждаю тебя, Янек, — сказал Савинков. — Я высоко ценю твое решение.
«Поэт поступил как поэт», — сказала Дора Бриллиант, узнав обо всем.
Эта история Каляева сильно ожесточила. Организация-то его простила, но сам он себя не простил: как же, дал слабину! (Тут же ослабел духом и Куликовский: он велел Моисеенко передать Савинкову, что чувствует себя неспособным к террору, переоценил свои силы и просит прощения.) Поэт решает, что медлить нельзя и что он справится один. 4 февраля 1905 года ждет у тех же Иверских ворот, на которых висит застекленная лубочная картинка; глядя в картинку, как в зеркальце (испытанный сыщицкий прием!), видит, что карета великого князя проследовала в Кремль. Это едут за генерал-губернатором. На козлах сидит кучер Андрей Рудинкин — Каляев его хорошо знает, изучил все. На Каляеве поддевка, картуз, сапоги — мужик мужиком. Бомба, заново снаряженная Дорой, — в суконном платке. Подумаешь, несет мужичок свой завтрак. На месте лубочной картинки на Иверских теперь икона, а в остальном ничего не изменилось — разве что охраняется Кремль капитально да народу на площади полно. Зимние каникулы.
— Мальчик, ты знаешь, что тут великого князя убили?
— В революцию?
— Нет, раньше.
— Не знаю... А кто убил?
— Террористы.
— Исламские?! (Радостно.) А что, они уже были?
Эх, мальчик, они бывают не только исламские...
Увидев, что карета проехала в Кремль, чистейший человек, питомец интеллигентной и состоятельной семьи, добрый, чадолюбивый и совестливый Иван Каляев вошел в Никольские ворота, прошел шестьдесят шагов, проследил, как великий князь садится в карету, успел увидеть расширившиеся в ужасе глаза кучера, подошел к карете на два метра и метнул бомбу.
И остался жив. Он видел — и описал потом в письме к товарищам, — как развалилась на части карета и как поднялись в воздух клочья одежды великого князя. Самого бомбиста отшвырнуло к задним колесам, в поддевку воткнулись щепки. Князю оторвало голову, левую руку, правую ногу.
На Каляева набросились не сразу. Охранник великого князя подбежал к нему и схватил, громко причитая: «Держите, держите! Ах, какой ужас, ведь и я мог там быть!» Каляева его трусость очень позабавила...
Каляева приговорили к смерти и повесили в Шлиссельбурге в ночь с 9 на 10 мая 1905 года.
А на месте убийства великого князя — действительно крайне реакционного политика и не самого нравственного человека — в годовщину покушения установили огромный каменный крест. На том самом субботнике, на котором Ленин носил свое знаменитое бревно (местонахождение бревна неизвестно), этот крест был разрушен. Ленин принимал в его разрушении самое деятельное участие. Теперь на этом месте никакого знака нет, а Каляевская улица в Москве переименована в Долгоруковскую.
И это правильно. В конце концов, сын Мономаха никого не взрывал.
Дмитрий Быков, Вадим Эрлихман.