Возвращение Изабель

— Изабель, и все же чем была вызвана ваша пятилетняя пауза в съемках?
— Глубоким разочарованием, которое я должна была преодолеть. Это был период, когда мне надо было расставить приоритеты. Я родила ребенка и, глядя на него, пыталась понять, как мне жить дальше. Та жизнь, которую я вела до, была невыносима. Надо было взять тайм-аут, все проанализировать... Я не смогла бы этого сделать, оставаясь на виду.
— И какая вы сейчас: безумно любящая Изабель из «Истории Адели Г.» или мстящая, как в «Убийственном лете»?
— Ни та, ни другая. Я была очень доверчива и наивна. Во мне было много идеализма. Сегодня я стала реалисткой.
— Вы сожалеете о своем прошлом?
— Нет, я не могу сожалеть. Это все — моя жизнь, в которой я раскаялась. Я была актрисой почти всю свою жизнь, и я себя убила! (Смеется.) Думаю, если бы я не потратила столько времени, чтобы стать знаменитой, если бы не надо было проходить бесконечные кастинги, если бы у меня было время понять, готова ли я к столкновениям со всеми этими трудностями, компромиссам и жертвам, которых требует профессия актрисы, я не сделала бы этот выбор... Но если вы отбросите в сторону «невероятную судьбу» Изабель Аджани и спросите, готова ли я начать все сначала, я отвечу: «Нет, ни за что. Это не жизнь!» И это правда. Даже ради денег и славы. Но это абсолютно непонятно, когда мы молоды...
— Что вы хотите этим сказать?
— Чем больше мы становимся известными, тем больше мы принадлежим искусству и меньше — себе. Актерство — это ремесло, а звездность — это совсем другое. Мы выбираем стать актером, но мы не выбираем становиться мифом или торговой маркой. Когда я поняла это, было слишком поздно, чтобы вернуться назад. Призвание, которое я всегда в себе носила, давало мне многое. Прежде ничего не было выше моих сил, моих идеалов...
— Поэтому согласились играть в «Бон вояже», чтобы показать нелегкую жизнь актрисы?
— Возможно...
— Вы нашли что-то общее между собой и вашей героиней? Она ведь тоже была звездой французского кино.
— Нет, я не думаю, что между нами есть что-то общее, кроме того, что мы обе актрисы.
— Она испытывала ужас при мысли о любви. А вы?
— Мы всегда боимся любить... Боимся принимать любовь и боимся ее отдавать... Но боясь любить, мы теряем уверенность в себе, в других, в отношениях с другими людьми. Надо однажды решиться и бросить себя в бездну любви. И преодолевать бури, спускаться с горных водопадов до тех пор, пока не дойдешь до оазиса, в тени которого захочется остаться навсегда.
— Вы долго закрывали свою личную жизнь, до тех пор пока мы не увидели вас в Paris Match рядом с Жан-Мишелем Жаром. Почему это стало возможно?
— Сегодня в бушующем мире массмедиа невозможно полностью оберегать себя, не прослыв при этом человеком, который прячется от всех. Тебя сразу воспринимают виновной в чем-то или скрывающей что-то. Поэтому мы решили объявить всем о наших отношениях официально. Сказать, что мы счастливы, что у нас все хорошо. Примите это как вид вакцины против эпидемии любопытства, которую вызывают известные люди. Мишель и я сказали друг другу, что лучше выйти на балкон и прилюдно поцеловаться.
— Итак, вы влюблены?
— Да, да, да... И счастлива! (Смеется.)
— Трудно звезде доверяться другим?
— Я прожила очень важный период жизни с отцом моего маленького сынишки, не менее известным актером (Даниэль Дэй-Льюис, ирландский актер, с которым Аджани познакомилась во время съемок «Ядовитой аферы». Когда в 1995 году она родила от него сына, он уже крутил роман с Джулией Робертс. — Авт.), который был влюблен в меня до того, как мы познакомились. Он полюбил мое лицо до того, как полюбить меня как человека. Но так как и я влюбилась в него очень быстро, то абсолютно забыла, что не надо строить длительных отношений с тем, кто увидел тебя на обложке журнала.
— Почему?
— Потому что это — дорога в никуда... Я должна была себя защитить от этого. И сегодня я должна себя защищать. От всего, что причиняет боль. Я встретила Жан-Мишеля и хочу, чтобы нам всегда было хорошо вдвоем...
— Это значит, что вы узнали больше страданий, чем счастья за вашу жизнь?
— Нет, я испытала и удовольствие от страдания... Самопожертвование — это тоже наслаждение, вы знаете! Но актриса, которая, как я, начала очень молодой, не может оставаться идеалисткой после нескольких лет карьеры. Конечно, можно продолжать давать радость и эмоции публике благодаря чувствительности, которая не исчезнет никогда, опыту и виртуозности, есть также любовь с первого взгляда к истории, пьесе, сценарию, в которых чувствуешь, как персонаж нуждается в тебе. Но быть актером — это форма незрелости. Чтобы быть хорошим актером, надо оставаться ребенком. Когда покидаешь детство, трудно продолжать быть актером...
— Вы его покинули?
— Это особенный момент для меня, потому что мое детство никогда не было счастливым. Можно сказать, что я не совсем с ним рассталась. Посмотрите мне в глаза. Я сохранила взволнованное отношение к людям, несмотря на то, что иногда начинаю сомневаться в человеческой расе. Одним словом, все это приводит к следующему выводу: я еще могу заниматься этой профессией. (Смеется.)
— Вы часто говорите, что мы все находимся во власти возраста и красоты. Вы боитесь постареть?
— Меня старость не пугает. Страшнее то, что происходит с обществом. Сейчас идет настоящий косметический бум, гонка за бесконечной юностью, за бессмертием. Можно избежать всего, кроме взглядов других людей, и тем не менее не стоит делать из себя раба чужого мнения. Нужно разрешить себе быть свободным, быть самим собой. Когда я решила отойти от дел, это тоже было связано с тем, что я не хотела принадлежать другим. Я пошла на этот риск, несмотря на то, что знала, что всегда найдутся те, кто будет тебя осуждать. Новое поколение девушек более раскованно и независимо, например Джулия Депардье, которая отказывается поступать согласно заведенным правилам и манерам. И я за это! «Ни покорства, ни пут!» — пусть это будет девизом для актрис. И мы обязательно добьемся этого! (Смеется.)
— Уже есть план?
— Нет, пока еще нет ничего. К сожалению, многие по-настоящему талантливые режиссеры, с ярким, самобытным внутренним миром, часто боятся работать со звездой, попадая в зависимость от внешнего образа, который зачастую бывает обманчивым.
— Вы тоже создавали свой образ?
— Нет, все, что я выращивала и культивировала в себе — это мой внутренний мир. Было ужасно страшно жить, забившись в угол. Знаю, это был не лучший способ изменить себя, но, как показало время, я уже давно была в ловушке, из которой приходилось так болезненно выбираться. Это было не менее сложно, чем в 1987 году, когда я оправдывала себя после слухов о том, что заразилась СПИДом. Тогда журналисты смотрели на меня и говорили: «Она стала скрытной, значит, действительно больна». В такие моменты, уверяю вас, вы начинаете задаваться вопросом: «А не сошли ли люди с ума?» Это ведь абсурд думать, что черные очки (я их ношу, потому что у меня очень чувствительная сетчатка), шляпы (в которых я нахожу себя более привлекательной) и мое молчание (которое досталось от воспитания) — повод обвинять меня в скрытности. Надо внимательнее смотреть на улыбку, и тогда точно не ошибетесь...
Ольга Ларионова. Париж.