Мама Зоя

Женщине, вырастившей брошенного мальчика, новые американские родители запрещают с ним общаться


Ване Киселеву повезло в жизни по крайней мере дважды. Первый раз — когда его, отказного малыша, нашла в детском доме солотчанка Зоя Соколова. Второй — когда подростком его захотели усыновить сразу несколько американских семей. Сейчас Ваня в Америке и, похоже, жизнью доволен. Так ли это на самом деле, его русская «мама» Зоя Соколова проверить не может — новые родители Вани запрещают им общаться.


Боялась, что заберут «на органы»

Говорят, все детдомовские дети похожи друг на друга. Одинаковые прически и привычки, одно на всех выражение глаз. Что особенного увидела Зоя Соколова в двухлетнем мальчике Ване, которого нашла шестнадцать лет назад в Кирицком детском доме? Она могла бы и не помнить этого, но помнит хорошо. С той их встречи, весной 1987 года, когда Ваню только-только привезли в Кирицы из Коломенского дома ребенка, а Соколова в очередной раз приехала навестить семью дочери Тани, все и началось. Зое Евгеньевне, уже немолодой и изрядно потрепанной жизнью женщине, вспоминать о ней и сладко, и больно:
— Я когда-то работала в том детском доме и всегда забегала к деткам, когда приезжала из Солотчи. В тот раз пришла, а там новеньких привезли. Гляжу: сидит мальчишка — глазищи огромные, серые. Я как его увидела, оторваться не могла. Спрашиваю: «Откуда же чудо такое?» А санитарка за ногу его берет и мне показывает: «Во, смотри, чудо!» А у него пяточка и два пальчика всего — и больше ничего нет. И ручки такие же. Я его на руки взяла, он съежился весь, прижался так ко мне. Держу его, а сама думаю: «Господи, что ж его ждет-то?» Так мы с Ваней и познакомились. Казалось бы, ну вот что мне было с ним возиться, когда у меня свои уже трое внуков росли?
Видно, что-то было, раз ни один из последующих приездов Соколовой в Кирицы не прошел, чтобы она не бежала от своих детей и внуков (одна из трех ее дочерей погибла, оставив сына) к чужому Ване. Стала забирать мальчика на выходные. В три года он говорил только примитивные «дай», «уйди», «мое» и совсем не ходил — ползал, пытался вставать, но топать по дорожкам, как другие малыши, ему было просто нечем. Такие люди, как он, рождались и сто, и триста лет назад, но науке до сих пор доподлинно неизвестно, в чем причина подобных дефектов.
Зоя Соколова стала добиваться, чтобы Ване сделали операцию. Самовольно перевезла его в Рязань, договорилась обо всем с врачами — благо сама работала невропатологом и многих в медицинских кругах знала. Когда Ваню положили в больницу и прооперировали, ей пришлось каждый день мотаться из Солотчи в Рязань и обратно, чтобы его навещать — мыть, кормить, ласкать. В больнице из той скудности, что дала ему природа, мальчишке сшили нечто вроде стоп — Соколова стала учить его ходить на новых ножках. Потом взялась хлопотать о его переводе в Солотчинский детский дом, поближе к себе: хорошо ведь, терпеливо убеждала начальство, если рядом с ребенком есть человек, который может его иногда брать к себе! Одолев и это, не успокоилась — следующим пунктом была поездка в Питер, в Институт детской ортопедии им. Турнера, где серьезно занимаются такими случаями, как Ванин. Через третьих лиц Соколова нашла там знакомых, добилась, чтобы мальчика поставили в очередь на обследование и операцию. Из Питера забирала его сама — как самый близкий человек. В сущности так оно и было: у самой Зои Евгеньевны в ту пору было уже пятеро внуков, у Вани же — только она.
Соколовой понадобилось четыре года, чтобы решиться навсегда забрать Ваню к себе. Они все больше времени проводили вместе, и расставаться было все труднее и труднее.
— Он никак не мог понять, почему я отвожу его обратно в детдом, — рассказывает Соколова. — Каждый раз спрашивал: «Ну зачем ты меня отдаешь?» Что ему можно было ответить? Я его только просила не плакать, иначе, говорю, в следующий раз мне не разрешат тебя взять. Ему в детдоме было плохо, он замыкался, мог в драку броситься — его дразнили сильно. Трудно было.
Делу помог случай. В начале девяностых русских детей, особенно инвалидов, стали все чаще усыновлять американцы — появился шанс найти таких родителей и для Вани. Но поползли слухи, что детей увозят «на органы», и отдавать их иностранцам временно запретили. Испугавшись за Ваню, Зоя Евгеньевна решилась забрать его к себе. Поговорила с дочерьми. Татьяна облегченно махнула рукой: «Конечно, бери, мама, что ты! Как-нибудь вырастим Ваньку в нашей куче!» В начале 1992-го Зоя Евгеньевна стала оформлять опекунство.
Почему не усыновила? Потому что тогда им с Ваней пришлось бы жить на одну ее пенсию. Многие в Солотче вообще не поняли, зачем немолодой и небогатой женщине, у которой полон дом народу, такая обуза. Те, кто поглупее, спрашивали открыто, не особенно стесняясь: какую «гуманитарку» или иную выгоду ты, Евгеньевна, получишь за Ваню? Кто поумнее и сердцем помягче, все видели и понимали без слов.

Настоящие родители увидеть не хотели

Оформив над мальчиком опекунство, Соколова еще четырежды возила его в Петербург на операции — врачи пытались привести его руки в божеский вид. Палец, пересаженный с ноги, не прижился. Ваня очень переживал: «Что вы наделали! У меня и так пальцев мало!» Те, что все-таки имелись, он вместе с Зоей Евгеньевной тщательно разрабатывал. Соколова научила его всему, что нужно — нормально есть, писать, самостоятельно одеваться, мыть посуду, управляться молотком, отверткой. Ваня умел не меньше, чем любой другой мальчик его возраста. В кухне Зои Евгеньевны до сих пор стоят шкафчики с аккуратными, крепко-накрепко прикрученными ручками — Ванина работа.
Его школьные тетрадки ничем не отличаются от исписанных обычными детьми — теми, кто держит ручку не одним, а пятью пальцами. Только в обычной школе он проучился всего две четверти. Зоя Евгеньевна говорит, это был плохой опыт: дети показывали на Ваню пальцем, и даже учительница не могла скрыть, что не может видеть его изуродованных рук. Соколова не выдержала и забрала его из школы — это был, наверное, единственный раз, когда она сдалась.
Кто он ей был — внук, сын? Зоя Евгеньевна и сама не знает.
— Ванька всегда был наш, понимаете? Он и не видел никогда другой семьи. Он меня с самого начала, еще в Кирицах, стал мамой звать. Хотя про настоящих родителей ему поведали уже в детдоме, причем сказали, что они были алкоголики.
Его настоящих родителей, вполне приличных людей, Зоя Евгеньевна разыскала, когда Ваня был совсем маленьким. Они работали, растили здоровую дочь и про оставленного в роддоме сына не вспоминали. Почему отказались, понять можно — молодые были, увидели ручки и ножки ребенка и испугались. Зоя Евгеньевна думала, что теперь-то повзрослели, одумались и возьмут сына обратно. Ошибалась: они так и не захотели не то что забрать мальчика, но даже увидеть его. Сказали, что привыкли без него, что все вокруг считают его умершим и незачем ворошить прошлое. А когда Соколова была у них в последний раз (по надобности поехала, взять новое отказное заявление), то привезла с собой Ванину фотографию и аттестат — девятый класс он закончил экстерном, на четверки и пятерки. Мать, провожая ее, только покачала головой: «Это он у вас такой вырос. Я бы так не смогла».
Старшие внуки Соколовой, хоть и не подавали виду, бабушку к Ване ревновали — им казалось, что приемыш в ее жизни занимал больше места, чем они. Зоя Евгеньевна не оставляла его ни на минуту. Вместе они исходили весь Петербург, были в Москве, в Сочи, специально ездили в Ярославль, Воронеж, Таганрог, чтобы Ваня мог рисовать.
У него рано обнаружились художественные способности. Зоя Евгеньевна, забирая Ваню на выходные из детдома, сажала его рисовать вместе с внуками.
— У всех «каля-маля» получалось, но в его «каля-маля» всегда что-то было особенное, — вспоминает она теперь. Сама не рисует, но вышивает крестом дивные картины, чему, кстати, научила и Ваню. В восемь лет он попал в детскую студию рисования, потом учительница, задавшая ему нарисовать иллюстрацию к сказке, посоветовала занятия не бросать ни в коем случае. Когда Ване исполнилось одиннадцать, его взяли в художественный лицей — как особо одаренного, без экзаменов.

Семью Ване выбрала сама

Его картины великолепны. Особенно графика — едва заметные штрихи по закону, известному лишь самому художнику, складываются на белых листочках в церковные купола, в кроны деревьев, в деревенские крыши. В доме Соколовой Ванины работы занимают две стены — больше, чем ее собственные вышивки. Через Детский фонд лучшие картины в 1998-м выставлялись в США, потом появились в Интернете. Вот тогда-то несколько американских семей и изъявили желание усыновить талантливого русского мальчика.
Но он, заслышав о переезде в США, наотрез отказался. Со всей горячностью, на которую способны четырнадцатилетние, убеждал Зою Евгеньевну, что хочет жить в России, что русский по крови и никуда без нее, мамы, не поедет. Она колебалась.
— А потом люди мне стали говорить: что ты ему скажешь, когда он вырастет? Какая жизнь его ждет? Если ты будешь еще жива, он однажды к тебе придет и спросит: что же ты, мама, наделала — в Америке я бы мог жить по-другому! Я все это себе представила и испугалась: действительно, как он будет жить, на что? Ване тоже много чего говорили: что там он сможет нормально учиться, получит образование, всегда будет сытым. Я ему все объяснила — последнее слово было за ним.
Новую семью Ване Зоя Евгеньевна выбирала сама — больше всех ей приглянулась Элеонор, американка немецкого происхождения, специалист по компьютерам. На семейном совете решено было съездить к ней в штат Висконсин погостить, а потом уже определяться с усыновлением и переездом. Но обстоятельства сложились по-другому: ни Ване, ни Зое Евгеньевне долго не давали американскую визу, так что в гости приехала сама Элеонор. Симпатичная застенчивая женщина, много улыбалась, фотографировала, всему удивлялась и не жаловалась ни на что. Как на грех, в то время в Солотче отключили воду, и Зое Евгеньевне приходилось каждый вечер кипятить воду в большом баке, чтобы Элеонор могла принять душ. Женщины общались на немецком, который Соколова сносно помнила еще со школьных времен. Попрощались как хорошие подруги. Договорились: если Ваня решится и переедет в Америку, Зоя Евгеньевна обязательно будет с ним видеться — как только захочет.
В декабре 1999 года российский суд решил дело об усыновлении Вани, а в феврале уже сама Элеонор встречала его и Зою Евгеньевну в аэропорту Чикаго.
— Все было так торжественно, — вспоминает Соколова, разложив на столе привезенные из той поездки фотографии. — Ванька сразу понял разницу между солотчинским автобусом и машиной, на которой за нами приехали. Там, конечно, прекрасный дом, два автомобиля. Нет, даже три — еще один, как сказала сама Элеонор, для Энди. Это сокращенно от Эндрю — Ваню теперь так зовут. Вот посмотрите сами. Тут бар, там кухня, как у Макаревича в «Смаке», есть бильярд. Я перед отъездом Ваньку спросила, почему он хочет остаться. А он говорит: «Мам, ну тут же так хорошо! Тут они так вкусно едят!» Ну как все это могло ребенку не понравиться?
Зоя Евгеньевна вернулась домой с тяжелым сердцем. Ваня позвонил на следующий же день и спросил, как она доехала. А потом — тишина. Прошел март, апрель... В мае, так и не дождавшись очередной весточки, Соколова стала звонить в Штаты сама. Дозвонилась. Ваня очень обрадовался. Рассказал, что у него все нормально, что привыкает к семье Элеонор. Но вот звонить в Россию ему не разрешают: сначала сказали, что дорого, потом — что надо выучить английский...
Ваня все-таки ослушался новых родителей — один раз. Он позвонил в Солотчу из школы, договорившись с учителем, чтобы поздравить маму Зою с днем рождения. Из того коротенького ночного разговора Зоя Евгеньевна поняла: Ваня очень скучает, но твердо решил остаться в Америке. И самое правильное для него теперь — принять все, что предложат ему его новые родители. Делать, что они советуют, а о том, что запрещают — забыть. Больше Соколова Ваню не слышала.

Раз усыновили, могут запрещать что угодно

Она пыталась жаловаться — в Детский фонд, американским знакомым, знающим Ваню, просила сделать хоть что-нибудь. Но всем «парламентерам» Элеонор пригрозила полицией за вмешательство в частную жизнь семьи. Соколова написала ей слезное письмо — ответа не получила. Месяц назад, в день Ваниного восемнадцатилетия, она решилась опять позвонить в Америку. Попросила «позвать Энди» — единственная фраза, которую она знает по-английски. Энди не позвали. Вместо него резкий женский голос долго что-то объяснял. Зоя Евгеньевна положила трубку.
Всех в этой ситуации можно понять. И Зою Евгеньевну, которая вырастила Ваню как родного и осталась ни с чем. И самого Ваню, которому в Америке, безусловно, открылась другая, неведомая российскому инвалиду жизнь. И даже Элеонор в принципе тоже по-своему права — возможно, Ване-Эндрю действительно будет проще прижиться в чужой стране, если оборвать связи с прежней? К тому же на стороне Элеонор — закон: она теперь мать Вани и имеет право запрещать или разрешать ему то, что сочтет нужным. Все это Зое Евгеньевне доходчиво объяснили в суде, где решалось дело об усыновлении и куда она, узнав о том, что Ване не дают с ней общаться, первым делом кинулась. Русская женщина Зоя Соколова американскому гражданину Эндрю больше никто — такая вот горькая правда. Она долго плакала, прежде чем примирилась с этой мыслью.
Теперь единственная ниточка, связывающая Висконсин и Рязанскую область — это отчеты, которые по закону обязаны давать новые родители Вани-Эндрю. Это из них Зоя Евгеньевна узнала, что он начал заниматься греблей, любит кататься на водных лыжах и скутере и что, по мнению тамошних врачей, за мальчиком в России хорошо ухаживали. Что ж, и на том спасибо.
Наверняка найдется человек, который сочтет, что Зоя Евгеньевна виновата сама. И что, будь Ваня ее родным ребенком, она бы никому его не отдала. Конечно, не отдала бы: если бы речь шла о ее собственном сыне, она все решила бы сама, а потом уже — будь что будет. Решить за Ваню, любимого, но по крови чужого, было труднее.
— Я не хотела его отпускать. И не отпустила бы, наверное, если бы люди меня не испугали. Я часто ругаю себя за это. Но иногда смотрю на нашу нищету, на цены в магазинах и думаю: слава Богу, что Ванька отсюда уехал, что у него будет другая жизнь.
Не факт, что Зоя Евгеньевна не отдала бы Ваню, даже если бы знала, как все в итоге выйдет. Кем бы он был здесь, в России, со своим талантом и жалкой инвалидской пенсией в 770 рублей, почти половину из которой пришлось бы отдавать за квартиру? Еще одним нищим художником? Изгоем, вынужденным вечно прятать руки в карманы?
Когда Ваня уехал в Америку, Зоя Евгеньевна испугалась: выходило, что никаких связей с Россией у него не осталось. А вдруг он вернется? Какими-то невероятными путями она вытребовала на его новое имя российский паспорт и снова прописала Ваню-Эндрю в свою рязанскую квартиру. Теперь, если он захочет вернуться, будет куда. Правда, за эту самую квартиру Зое Евгеньевне по полной программе приходится платить из своей небольшой пенсии: справка о Ваниной инвалидности просрочена, а новую ей не дают — нет человека, говорят, нет документа.
Теперь Ваня пристроен по обе стороны океана, а она учится жить без него. Чтобы не бередить раны, убрала подальше все его фотографии. Признается, что не может их видеть, что старается поменьше говорить о нем и пореже вспоминать. Пореже не совсем получается.
— Я все переживу, разумеется, у меня же дети, десять внуков уже — я им всем нужна. Но остался тяжелый осадок. Обиды нет — ну какая обида? Есть горечь, тяжесть на душе, которую трудно объяснить. Но я Ваню люблю по-прежнему и очень за него переживаю.
У нее есть только один выход — ждать Ваниного совершеннолетия. Через три года ему исполнится 21 год, и тогда он сам сможет решать, кому ему писать, звонить и с кем общаться. Только для женщины, разменявшей седьмой десяток и перенесшей не один инфаркт, три года — это долго.
Ирина Липовец,
Солотча — Рязань — Москва.