Деньги декабря

Наш корреспондент пытается читать лонг-лист «Букера»

Букеровская комиссия во главе с Гординым обнародовала список из 31 претендента на 15 тысяч долларов. 6 октября после тщательного отсева финалистов останется всего шестеро. Имя писателя-счастливчика будет названо только 4 декабря. Перечитав практически все и отерев пот, я попытался прокомментировать хотя бы пять романов, заслуживающих, как мне кажется, чуть более пристального внимания, чем остальные двадцать шесть.
Роман «Все и каждый» Анатолия Наймана — книга небольшая, изящная, написанная прекрасным, но подозрительно знакомым языком. Постепенно подозрение перерастает в совершенно отчетливое ощущение: читаешь не Наймана, а Трифонова, который вдруг раздухарился, стал вставлять в свои романы альковные сцены, подбросил в Дом на набережной пару-тройку новых жильцов, а в целом ничего не изменилось, все то же благополучие и уют московских интеллигентных семей, ничем не омраченное до поры до времени счастье молодых. По-настоящему поразил меня роман Николая Дежнева «Игра в слова». С трудом одолев первые пятьдесят страниц, дальше я читал со все возрастающим интересом. Господин Дежнев, в отличие от своих соперников, играет не столько словами (как заявлено в названии романа), сколько временными пластами, позволяя, например, 1837 году беззастенчиво вклиниваться в 1952-й. В центре событий — писатель Николай Фомич Лезин, который пишет сам о себе, помещая себя то в события 1917 года, то отдавая себя на расправу все тому же лубянскому следователю и мигом переносясь из пыточного застенка в постпушкинский Петербург.
В лауреаты протиснулся и претендующий на звание «модного писателя» Дмитрий Липскеров. На «Букера» выдвигается его новый роман под названием «Русское стаккато — британской матери». «Новым» произведение можно назвать лишь условно, ибо мистическая связь времен, на которой Липскеров успел набить руку в шести своих предыдущих романах, в седьмом набивает уже оскомину. Как обычно, перед читателем две параллельные сюжетные линии (русская и нерусская), которые вопреки математике и под грубым нажимом автора кое-как пересекаются в финале, символизируя, очевидно, общность корней России и Великобритании. Как обычно, Липскеров набирает в роман кого ни попадя: есть тут русские монахи, русские зэки, уродливая британская мать, ее сын, играющий Шостаковича на треугольнике, немецкая девушка с ломкими костями и в пандан ей дворовая Надька с веснушками на попе, чтобы было не так скучно читать. И — как обычно — никакие веснушки не помогают: скука не проходит, а все усиливается.
Совсем иные ощущения вызывает роман Леонида Зорина «Юпитер». Несмотря на нарочитую вялость слога, дневник актера Доната Павловича крайне занимателен. Фактически это вариация на тему «маска, прирастающая к лицу». Пожилой уже Донат Павлович начинает репетировать роль Сталина из новой пьесы «Юпитер». Параллельно он ведет дневник, куда заносит как личные рефлексии и споры с режиссером, так и монологи своего героя, обозначая их как «дневник роли». Разумеется, уже к середине романа можно наблюдать явное единство актера с его персонажем как в языке, так и в образе мыслей. Проблема, однако, в том, что перед нами не Юпитер из пьесы, а Донат Павлович Сталин, что вряд ли может радовать режиссера, но должно порадовать букеровскую комиссию.
Напоследок позабавлю вас и себя романом Дмитрия Бавильского «Едоки картофеля» (сам автор поясняет: у Ван Гога картина есть такая), который попал в список номинантов, видимо, по чистой случайности. Это, я вам доложу, посильнее веснушчатых ягодиц. Тут в центре романа выведена дама неопределенных лет, смотрительница картинной галереи, которую угораздило завести шашни с юным приятелем ее же собственного сына. С первых строк автор берет быка за самое главное, назвав вступительную главу коротко и ясно: «Близость». Каковая и описывается изумительным по своей выразительности слогом. Вот отдельные его образцы: «Живописцы, окуните ваши кисти! Данила вошел в нее сразу, тут же, в танце надев на себя, как виниловую пластинку». Или даже так: «Сладкий сироп нежности разлился внизу живота, вспотел, выступил крупными каплями, мыслями выступил зудящими». И ниже: «Низ живота прострелила новая молния истомы». (Сироп вспотел! И все это на полном серьезе, без тени юмора!) Не обходится и без трагедии: ближе к финалу Лидия Альбертовна узнает, что Данила сошелся с нею лишь для того, чтобы (как туманно выражается автор) «быть ближе к ее сыну»!.. Героиня близка к обмороку, помешательству, самоубийству, но... короткая поездка в Амстердам и знакомство с оригиналом «Едоков картофеля», как ни странно, возвращают пожилую смотрительницу к жизни и примиряют ее с действительностью. Заодно и внизу живота больше не стреляет.
Как это, к британской матери, назвать?! А ведь Яков Гордин заявил, что в этом году в лонг-лист были включены наиболее зрелые и оригинальные тексты, какие только смогли найтись на почве современной русской литературы. Однако, судя по всем этим потеющим сиропам нежности, праздник урожая у нас с вами будет чрезвычайно хреновым.
Алексей Данилевский.