Безптичье

Вот и кончается двухтысячный год — последний год века, который смело можно назвать самым плодотворным, но и самым катастрофичным для русской культуры. Какие имена — и какие судьбы — и какой, боже мой, итог! Ибо из всего этого расцвета талантов и разгула бездарей образовалась в прошедшем году, культурные итоги которого уже можно подводить, какая-то совершенно выжженная пустыня, идеально ровная поверхность, ничем не возмутимая гладь. В двухтысячном году в России не произошло культурных событий национального масштаба — сопоставимых хотя бы с премьерой «Сибирского цирюльника», если уж ничего другого нет!
В области литературы царствовал Акунин, чье безупречно вторичное и безоговорочно игровое творчество никак нельзя сравнить с оригинальными и глубокими играми предыдущего кумира, Виктора Пелевина. Даже Маринина не подарила нам ничего сколько-нибудь яркого (один усталый роман), а прочие ее наследницы на лотках — вообще за гранью литературы (и до чего мы дошли, если Маринина кажется нам еще первой среди равных!). Журнальная проза на диво скучна и однообразна, ни одного глубокого и точного романа о современности, ни одного обобщения, ни даже сколько-нибудь убедительного героя; мэтры (от Маканина до Сорокина) заняты самоповтором и эксплуатацией наработанного; с поэзией происходит что-то совершенно уж непонятное — такой волны графомании, дилетантства и вторичности не было с надсоновских времен, но тогда намечался хоть приход символистов, мощный литературный ренессанс — откуда сегодня ждать этого ренессанса, решительно непонятно. Сплошные мальчики с гандлевских окраин, настойка «Кибировская разбавленная». Театр? Но в нем за весь год случилось одно громкое событие — изгнание Васильева из Большого. Кинематограф? Но здесь вообще не случилось ничего, кроме громкого провала фильма Зельдовича и Сорокина «Москва» — картина бесследно провалилась в вечность так же, как и ее герои, чей стиль жизни лопнул 17 августа 1998 года.
Напрашиваются два объяснения: первое, оптимистическое — у нас затишье перед мощным культурным взрывом. Правда, пока я не очень понимаю, откуда бы ему взяться: самое активное поколение — двадцати- и тридцатилетние — так задавлено выживанием, что им как-то не до искусства. Второе объяснение серьезнее и страшнее: культура существует там, где есть какие-никакие понятия о добре и зле. У нас же они так размыты, нам до такой степени стало можно все, что ожидать культурного ренессанса нет никаких оснований — в мире, где ничто ничего не весит и все разрешено, искусства не бывает по определению.
И потому главным итогом двухтысячного года назвал бы я одну простую констатацию: жить можно и без культуры. Живем же. И ничего. Есть, правда, какая-то сосущая пустота, какая-то непроходимая тоска... Но это, я думаю, рудимент. Скоро пройдет.
Дмитрий БЫКОВ.