Это мы, Эдичка!

Это мы, Эдичка!

22 февраля, к 59-летию Лимонова, сняли зал Музея Маяковского — маленький, уютный, любимый московскими поэтами, — сбросились на фуршет и позвали гостей. Сообщить об этом хочется именно так, в неопределенно-личной форме: сняли, позвали, накрыли.
Лимонов сидит почти год, с апреля. Его взяли на Алтае, обвинили в подстрекательстве к восстанию в Казахстане и в массовых закупках оружия. Массовые закупки оружия сводятся к двум неисправным автоматам, которые два нацбола якобы по его приказу (что отрицают и он, и они) купили в средней полосе России. Вероятно, с целью отвезти в Казахстан и взять там власть.
Я не очень себе представлял, как пойду на это мероприятие. Заявлены к участию были люди, с которыми мне трудно представить себя на одном гектаре не только выступающим. Однако среди поклонников Льва Толстого тоже полно людей, которых я терпеть не могу. В принципе у настоящей литературы есть и великая объединительная миссия. Когда литература об этой миссии забывает, ей напоминают — в том числе и обитатели Лубянки. Иное дело, что за время, пока писателей не сажали, а гнобили рыночными методами, — культура борьбы за посаженного собрата оказалась частично утрачена.
В зал не запускали долго. Гуляла даже шутка, что мы зайдем — а там Лимонов. Нет слов, это было бы эффектно. Власть, однако, не любит дешевых эффектов, и на вечер никто Лимонова не привез. От обвинения не было никого, хотя приглашение следователям было своевременно отправлено. Но у них, наверное, дел много — в прямом и более прямом смысле. К тому же его следователь признался самому Лимонову, что никогда его не читал. Ну и не надо. Беспристрастнее расследовать будет.
Владимир Шаргунов, лауреат «Дебюта-2001», тут же передал премию (2000 долларов) в пользу Лимонова.
— Живого Эдуарда нет с нами, — сказал он, откидывая голову и помахивая руками. — Где Эдуард? Нет Эдуарда. Он не стреляет больше глазами... Мы не слышим его зажигательных речей... Вместо Эдуарда камень. Власть — это свиньи! С ним обращаются животно... Но я не смолчал. Я передал ему свою премию.
Лично мне очень понравился Лев Пирогов. В Сети мы с ним друг друга поругиваем, в бумажных публикациях — тем более, но Пирогов сказал дело. «Мы присутствуем сегодня при купании красного кровяного тельца, — сказал он. — Лимонов выбран в жертвы, и это одинаково нужно как властям, так и патриотам. Один мой друг сказал, что нравы большого спорта — дерьмо. И спросил меня: в большой литературе тоже так? Не скажу, что я ему ответил. Лимонов — большой, а время в литературе сейчас такое, что большим неудобно».
Версию Пирогова о принесении Лимонова в жертву поддержал и развил Владимир Бондаренко — вероятно, самый неприятный персонаж в сегодняшней русской литературе, главный идеолог «Завтра». Он сообщил собравшимся, что был единственным русским журналистом, которого пустили на юбилей ку-клукс-клана. Заслуженный человек, вы что. Он сказал, что ФСБ сделала большое дело для русской литературы. В последние годы Лимонов совсем было отошел от писательства, всего себя отдав делу партийного строительства. А теперь он за год четыре книги написал. Вообще я Бондаренко где-то понимаю. У нас до того фарсовая и скучная патриотическая оппозиция, что относиться к ней всерьез совершенно невозможно. И сажать-то некого: сажают же не за радикальность, а за талант. Так что им обязательно надо, чтобы сидел Лимонов, расходящийся с ними по тысяче пунктов и не признающий ни их кондового антисемитизма, ни их скучной партократии, ни их портяночной деревенщины, ни фальшивого смирения. Своим сидением он как бы подчеркивает, что среди патриотов тоже есть кого сажать. И не будут они за него бороться, очень им это надо.
Дальше я некоторых выступлений не помню — через меня туда-сюда сновали длинноногие представительницы НБП и сочувствующие.
Под конец Владимир Епифанцев, которого представили как «актера и режиссера», стал зловещим бархатным голосом в полной темноте читать стихи Лимонова о муках ревности из книги «Русское». Я хорошо помнил и эти стихи (по книжке), и эти муки (по себе). Боюсь, на всем вечере это были единственные десять минут, когда в зале присутствовал реальный Лимонов и реальное искусство.
Во время фуршета (довольно богатого, включавшего хорошую водку и яйца с икрой) я с ужасом думал о том, что вот — пью с нацболами, за одним столом с Курицыным и Бондаренко, и даже не чувствую особенного дискомфорта... великая вещь литература! Мне даже как-то стали нравиться все, особенно после третьей. У микрофона, вынесенного в фойе, кричал маленький Дима Бохур в пролетарской кепочке — вернейший лимоновский соратник, двадцатидвухлетний нацбол, отсидевший в Бутырке три месяца за яйцо, брошенное в Михалкова: «За Лимонова стоит жить, за Лимонова стоит умереть!» Все представители актуальной русской литературы, включая меня, казались мне в эту минуту милыми, несчастными, бесконечно жалкими уродами, защищающими еще одного своего урода; но что могут сделать уроды? Разве это защита? Разве это — пикет, борьба, серьезный митинг с угрозами в адрес власти? Это НТВ может себе такое позволить, НТВ, которое, кстати, защищал Лимонов и которое палец о палец не ударило, чтобы ему помочь. А писатели ничего такого не могут, так что они довольно легкая добыча. Вот ведь в чем ужас: игры играми, литература литературой, но ему пятьдесят девять лет, у него родители старые и жена восемнадцатилетняя, и сидит-то он по-настоящему, вот ведь какая штука... Наши уродства, выступления, литературно-музыкальные композиции очень, конечно, забавны, но он-то сидит, и это уже вовсе не так весело. А все писатели, которые могут что-то сделать — от Маканина до Толстой, от Акунина до Гранина — молчат, словно в рот воды набравши.
— Да ладно, — сказал мне друг-журналист. — Он же всегда этого хотел.
Не смешно на этом свете, господа.