Не террористка

В первые дни после штурма «Норд-Оста» прошло сообщение, что «Альфа» взяла в плен одну террористку. Потом стала гулять версия о бдительной бабушке из 13-й больницы, которая вывела на чистую воду пособницу террористов. Называлось имя, говорилось о следах пороха на руках и одежде... Реальность прозаичнее: органы действительно задержали одну из зрительниц мюзикла, уроженку Грозного, подозревая ее в связях с террористами. Но после проведения экспертиз и следственных действий выпустили с извинениями: Яха Несерхаева — не террористка.

— По сей день не покидает чувство чудовищной нереальности. Помню, как террористы ворвались на сцену: «Вы все заложники... Идет война...» И объявили свои требования: прекратить войну в Чечне и вывести войска.
Я видела настоящую войну, и первую, и вторую, но все происходящее казалось просто нереальным, думалось: вот-вот все кончится. Потом боевики сказали, что выпустят грузин, ингушей, иностранцев, детей. Отделили иностранцев, посадили компактно, в одно место. Потом детей.
А потом совершенно неожиданно появилась какая-то девушка — с улицы, ее не было в зале. Непонятно, как она вошла. Вела себя она совсем неадекватно, совершенно не понимая, куда попала и с кем говорит... И тогда ее вывели, и прозвучало три выстрела...
Уже после стали приходить известные люди. Но мы их не видели, нам говорили: приехал Кобзон, приезжала Пугачева.
К пятнице у многих нервы просто сдали. Ближе к ночи инцидент произошел: стрельба, боевики ранили женщину, еще одного зрителя. Снова началась жуткая паника.
И тогда на сцену прошел их руководитель и сказал: «Я только что связывался с российским руководством, наши требования будут выполнены, завтра утром сюда приедет Казанцев».
Мы так обрадовались. А затем на сцену вышел Георгий Васильев, режиссер, и тоже сказал, что все будет нормально, все требования выполняются. И мы все зааплодировали. После этого я уже заснула...
— А как люди себя вели все это время?
— По-разному. Не хочу никого обидеть, но лучше всего вели себя женщины и дети, мужчины — так себе.
Они так много говорили. О ерунде! Жаловались, что курить не могут, несли по мобильникам чушь. Даже иногда смешно было. Один позвонил своим друзьям или знакомым: «Ты знаешь, где мы, телевизор смотришь? Мы на «Норд-Осте»!» А те, видимо, совершенно не в курсе, что происходит, и отвечают: какой еще «Норд-Ост»? Ну, тот возмущенно орет в трубку: «Да ты телевизор хоть включи!» И получает в ответ: «А зачем, ведь «Дальнобойщиков» отменили...»
Другому тоже сказали, что по радио ничего про него нет, разочаровали человека, он-то думал, что вся жизнь страны только на этом сосредоточена. Очень переживал.
Еще один тоже учудил. Пришла ему в голову вдруг мысль: надо искать... Ростроповича! Он тут же стал всех доставать своей «гениальной» идеей:
— Вот, я придумал! Надо Ростроповича! Надо его сюда. Надо звонить Ростроповичу... — Пробрался к проходу, к террористке и стал ее доставать. Та его и слушать не стала, прогнала обратно.
— А вы не пробовали с ними разговаривать, на чеченском?
— Нет. Слушала, но не показывала вида, что понимаю по-чеченски.
— Почему?!
— А зачем? Вы поймите, что для боевиков чеченцы, живущие в Москве, не такие уж и свои. Ну, сказала бы им, что чеченка, и что от этого изменилось бы?
— А неизбежность штурма ощущалась?
— Знаете, я вообще старалась переключиться, но разве от плохих мыслей уйти? В глубине души понимала, что жертвы будут — была уверена, что будут штурмовать. И старалась как бы отгородиться, не воспринимать все очень близко к сердцу. Но разве от заложника в такой ситуации что-то зависит? Можно лишь попытаться не усугублять собственное положение, не привлекать внимания захвативших тебя людей, абстрагировавшись от происходящего. Но только не страдать и не жалеть себя, вести себя, как во время войны. Мы болтали о чем-то стороннем, старалась вспоминать что-то приятное.
Некоторые находили в себе силы шутить, даже смех иногда раздавался. Но вообще я старалась сидеть, молчать и поменьше пить — чтобы не ходить в эту оркестровую яму...
Периодически вроде спала, хотя, конечно, это был не сон, а отключка. Так все время и провела: дремала, просыпалась, наблюдала... Телефона у меня не было, да они и не всегда разрешали говорить. В самом начале сказали: «Так, можете быстро позвонить и рассказать, что случилось». А потом уже народ втихаря звонил. Потом снова разрешили звонить. А затем сказали, чтобы все собрали телефоны в сумки, пакеты и передали им. Думаю, не все сдали, они нас не обыскивали. Даже сбор документов так и не довели до конца.
— Были сообщения, что террористы даже насиловали девушек в буфете...
— Интересно, написавший это журналист видел все своими глазами?! Не знаю, что там было в фойе или буфете, только помню, что из зала практически никого не выводили. Все было разбито по секторам, и мы могли видеть и слышать лишь то, что творится в своем. В нашем секторе они вели себя достаточно спокойно: не били, не расстреливали. Даже ту убитую девушку сначала просто вывели и сказали ей: «Марш отсюда!» Еще помню, вывели мужчину, когда ему стало плохо, потом снова привели. С нами террористы почти не общались. Иногда тихо между собой переговаривались. Слышала однажды типа шутки про нас: «Они теперь долго в театры ходить не будут...» И все, ни радио, ни телевизора у нас в зале не было, что там говорят и показывают, мы понятия не имели.
Помню еще, поймали какого-то подполковника — сам пришел, говорил, что сын тут у него, а сына не оказалось. Был шум, его потом вывели... Непонятный эпизод.
— Штурм помните?
— Нет. Вдруг послышались крики какие-то, снизу, с правой части зала, в фойе стали кричать «Газ!» Но я даже не успела почувствовать. Какой-то запах был, но какой-то такой странный, незнакомый, я не успела ничего понять. Когда сказали, что пустили газ, то закрыла лицо, склонилась и сразу после этого отключилась. Вспомнила, еще успела вслух пожалеть, что нет воды, чтобы смочить платок. В себя пришла уже в больнице. Состояние такое, ну, как после наркоза.
— А потом вас «взяли»?
— Не сразу. Когда пришла немного в себя, появился следователь, сказал, что необходимо прояснить некоторые вопросы. Я-то думала, это формальности: отвечу и оставят в покое.
Следователь начал спрашивать: кто, что... Все записывал. Иногда выходил и давал мне отдохнуть — меня периодически выворачивало.
Потом появились женщины-эксперты, забрали всю мою одежду для экспертизы, сняли отпечатки пальцев. И снова допрос, очень долго, много часов, все подробности спрашивали: все-все, все, что видела, слышала.
Потом следователь ушел, а я попросила его выяснить, жива ли Галя, подруга, с которой пошла на мюзикл. Он пообещал, что выяснит. Мне поставили капельницу, и я заснула. Проснулась — снова следователь сидит: «У меня для вас неприятное сообщение, вы задерживаетесь на двое суток для выяснения, причастны ли вы к этому делу. Пока отдыхайте, а завтра поедете в другую больницу».
Назавтра меня привезли в закрытую больницу МВД. Там я пробыла два дня. Все время допросы, потом сказали, что им нужен образец голоса, что-то еще проверить и уточнить. А затем увезли в изолятор УВД «Марьино» и поместили в общую камеру.
— Никаких нарушений, надо сказать, не было, — к нашему разговору подключается адвокат Яхи Станислав Маркелов. — Моя клиентка находилась в тех же условиях, что и все остальные. За довольно короткий срок следователи умудрились проверить просто огромный объем информации. Следователи вели себя по отношению к ней предельно корректно, и более того, когда во всем разобрались и выпустили, сразу пошли извинения.
— ...Я, когда вышла, о себе столько прочитала, ужас! Какой-то шабаш. Одни мне приписывали слова, которые никогда не говорила: якобы отказалась от своей национальности. А родня-то моя — она верит каждому печатному слову. Теперь докажи, что ничего такого не говорила!
Другая газета вообще меня прямо назвала террористкой, напечатала фамилию, имя, отчество, что была с поясом шахидки, в одежде террористки. И дала заголовок во-от такими буквами: «Смертница-террористка». Писали, что на мне нашли следы пороха. Если верить газетам, я была вся во взрывчатых веществах и чуть не с гранатометом под мышкой!
Владимир Воронов.