Режьте, братцы

На синклите бессмертных, где собирались ведущие мировые политики всех времен и народов, царила паника.
— Нет, вы слышали?! — в ужасе повторял Горбачев (живые, в порядке исключения, допускались на общее собрание, если их политическая слава была в прошлом). — Вы слышали, что он сказал?!
— Насколько я знаю, вы союзник, — еле шевеля дрожащими губами, читал по бумажке Талейран. — В таком случае вам угрожает опасность, потому что вы христианин, а исламские радикалы хотят убить всех христиан... Если даже вы атеист, вам все равно угрожает опасность... И если вы традиционный мусульманин, вы тоже в опасности, потому что учение ваххабитов находится в противоречии с исламом... Вам ничто не угрожает, только если вы решите стать радикальным исламистом. Тогда я вам советую — приезжайте в Москву! У нас это дело хорошо поставлено, и я договорюсь: вас обрежут радикально. Так, чтобы у вас ничего уже больше не выросло...
Талейран сложил бумажку и сунул в карман камзола.
— Это хуже, чем преступление, — сказал он мрачно любимую фразу, которой несколько злоупотреблял. — Это ошибка.
— Да почему же?! — возмутился Александр Третий.
— Да потому, — пояснил Талейран, — что из-за этой его фразы весь брюссельский саммит пошел прахом! Он же ничего не добился по Калининграду. Вот «Нью-Йорк таймс» и «Файненшнл таймс» в один голос пишут: Путин показал свое истинное лицо! С русскими нельзя иметь дело! Он обхамил журналиста, и в результате на саммите не было никаких уступок по Калининграду — вы понимаете, что он натворил?!
— А что ему оставалось? — вступился Ельцин. — Была прямая провокация...
— Ну что вы, честное слово, как Рогозин! — не выдержал Кеннеди. — Этот тоже все говорит: имела место провокация... Нельзя так относиться к журналистам. Я всю жизнь повторял: пресса имеет право на любопытство!
— Не знаю, не знаю, — раздумчиво произнес Хрущев. — Я никогда особенно не задумывался, прежде чем что-нибудь сказать. И знаете, срабатывало! Стоило один раз постучать ботинком по трибуне, выбивая камешек, и все уже поняли, что с нами лучше не ссориться...
— Да?! — саркастически переспросил Кеннеди. — А когда вы пообещали показать мать Кузьмы?
— И это был успех, — гнул свое Хрущев. — После этого все поняли, что мы не уйдем с Кубы!
— Вообще, — скромно заметил Линкольн, вставлявший замечания редко и неохотно, только когда уж совсем доставали, — иногда хорошая шутка известного политика способна сделать больше, чем двадцать скучных речей...
— Молчи уж! — окрысился на него Черчилль. — Дошутился, убили тебя!
— А то ты никогда не шутил! — взорвался терпеливый Линкольн. — Ты и не такое отмачивал. Сам такого наговорил в Фултоне, что тебе коньяк армянский перестали присылать! Сам же говорил: «Капитализм — отвратительный строй, но все прочие еще хуже».
— Он вообще у вас мастак, я вижу, — произнес Сталин. — Сначала «Мочить в сортире». Объясните кто-нибудь, почему в сортире! Он что, в сортир в это время хотел, что ему в голову пришла такая аналогия? Или это, только что, на совещании чиновников в Краснодарском крае. Вице-губернатор ему говорит: «Я надеюсь, к десятому отстроимся». А Путин в ответ: «Надеяться будете в другом месте!» Это в каком же месте? В сортире? Я так скажу: у нас на Кавказе базар принято фильтровать. Если ты цар, — кавказский акцент Сталина усилился, — каждое твое слово слышит весь мир! Я вот никогда ни одной глупости не сказал, а все меня боялись!
— Да? — издевательски переспросил Рузвельт. — А «Жить стало лучше, жить стало веселее» — это в разгар террора не вы сказали? А «Братья и сестры» в речи по случаю начала войны? Двадцать лет стирал их в пыль, а тут ему «братья и сестры»! Братьев нашел, как прижало, — полстраны над тобой смеялось! Ты бы уж молчал, Джо...
— А по-моему, — не сдавался Хрущев, — все он правильно сказал. Наш народ в политике ценит что — остроумие! Он мог бы, конечно, долго еще объяснять, что у нас в Чечне не война, а контртеррористическая операция, что нам противостоит мировой терроризм... Но он ведь сразу смекнул, что тут нужна смелая метафора. Если вы союзник, то вы должны быть с нами без рассуждений, а если вы враг, то мы вас так обрежем, что у вас ничего уже не вырастет!
— После обрезания вообще никогда не вырастает, — вступил аятолла Хомейни, — так что он просто расписался в своем невежестве...
— Не надо буквализма! — отрезал Хрущев. Хомейни заткнулся.
— Но скажите: о чувствах миллионов мусульман в России он подумал? — прошипел Хусейн, проникший в синклит по блату.
— Он имел в виду радикальных мусульман, — отчеканил Николай Второй. — При мне с ними вообще было просто: рот открыл — и обрезали по самую шею!
— Я так скажу, — подал голос Петр Первый, — чем крепче царь выражается, тем сильней его любят подданные. Вот я помню: спрашивает меня Меншиков — зачем, мол, обучать наших людей не токмо кораблестроению, а еще и навигацкому делу? А я, как сейчас помню, рявкнул: чтоб не токмо жопой, а еще и ртом посрали! И все вопросы снялись. С тех пор российский флот победоносен...
— И то правда! — вякнул из гроба Иван Грозный. — Как я Курбскому писал, а? Все наши враги — блядины дети, и паки повторю — блядины дети, псы смердящие!
Присутствующие испуганно переглянулись.
— А я, — с трудом, по бумажке проговорил Брежнев, — вообще никогда ничего, кроме как по бумажке, не говорил, и тем не менее все нас боялись, потому что мы сверхжер... сверхджер... сверхджерджава, — выговорил он наконец.
— О, сиськи-масиськи! — в отчаянии выкрикнул Рейган. — Нельзя же возводить свою бездарность в перл создания! Вот я так никогда не чурался соленой народной шутки. Это я придумал «империю зла». Это я в ответ на отказ Барбры Стрейзанд ехать в нашей делегации в Советский Союз ответил при всех телерепортерах: «Барбра с возу — кобыле легче!»
— Вообще, — добавил Николай Первый, — на народ очень сильно действует, когда говоришь с ним на его языке. Скажем, приезжаю я как-то в село. Год, помню, восемьсот тридцать пятый. Староста мне приветствие говорит: «Государь, ты столп... ты столп...» А чего столп — забыл. Ладно, говорю, я столп, а ты — дубина! Вы не поверите, какое было ликование.
— Да, но тут-то Дания, — вздохнул Горбачев.
— А и плевать, что Дания! — бодро воскликнул Ельцин. — После того как я в Германии оркестром подирижировал, нас знаешь как все боялись? А силовики наши... Я только сказал им однажды: такая, понимаешь, загогулина... Они с тех пор тише воды, ниже травы, словно уже чуют эту загогулину известно где. Мочи, Вова, крой беглым! — И Ельцин радостно потер руки, предвкушая новые эскапады ставленника «семьи».
— Ну, знаете, — развел руками академик Сахаров, — если он датскому журналисту предлагает отрезать под корень, вы представляете, сколько он отхватит отечественному?
— Отечественные теперь умные, — вставил Андропов. — Они теперь правильные вопросы задают...
— Что за шум, а драки нет? — бодро спросил Путин, входя на синклит бессмертных.
— Да вот, тебя обсуждают, — пожаловался Ельцин, округлым жестом показав на оппонентов российского лидера.
— Чего не нравится? — лаконично поинтересовался Путин.
— Да говорят, с этим обрезанием ты... уж больно того, — объяснил Горбачев. — Ну в самом деле, пристало ли главе сверхдержавы грозить какому-то журналюге, что у него под корень отрежут?
— Время такое, — бесстрастно произнес Путин. — Идет война. Россия противостоит международному терроризму. И если кому-то зубы жмут... или если кто забыл, как бычки в глазах шипят...
Бессмертные поежились.
— Или если кто не помнит, что мертвые не потеют, — угрожающе продолжал президент.
Бессмертные начали прятаться под столы.
— Моргала выколю, пасть порву! — несло президента. — Сарделька-сосиска-редиска! Кто нас обидит, дня не проживет! Всех убью, один останусь! Ложись, фраера! Легкой смерти захотелось? Кто с мечом к нам придет, от меча и уйдет! Последний хрен без соли сожрете! Петух гамбургский! — Президент остановился и утер пот.
Бессмертные, затаившись, сидели под столами и сопели.
— Это тебя в ГБ так выучили? — отечески спросил Андропов.
— Ну, — кивнул президент. — Специальный предмет был: общение с представителями капиталистического мира.
— Ладно, Вова, — проскрежетал после паузы Брежнев. — Иди, трудись... Авось и спасешь Россию. Кроме как ругаться, все равно ничего больше не могем...

Дмитрий Быков



кстати

В день обрезания пить нельзя

Обрезание можно сделать в любой цивилизованной стране. Операция проходит 20—30 минут, перед ней нужно сдать анализы крови.
— И ни в коем случае нельзя употреблять алкогольные напитки в день обрезания, — рассказал «Собеседнику» заведующий отделением врачебной косметологии Центрального научно-исследовательского кожно-венерологического института МЗ РФ Игорь Данищук. — Сама операция проходит легко: крайняя плоть отсекается хирургическим инструментом или удаляется лазером. Все это, естественно, проходит под местной анестезией. На прооперированное место мы ненадолго накладываем бинт, но никаких специальных повязок не делаем, это ни к чему. А швы рассасываются сами.
«Обрезки» утилизируются вместе с остальным послеоперационным мусором и сжигаются. Заживание после обрезания длится 2—3 недели. А потом никаких неудобств не возникает.
Стоит операция в России в среднем от $100 до 500 — в зависимости от запросов частных клиник.
Анна Монаенко.