Дибров-на-дому

Подлинный дом Диброва, родина его неукротимого духа, источник его искрометности — в Ростове. Это знают все. Его ближайший друг, главный редактор радио «Эхо Ростова» Виктор Серпионов, чрезвычайно хитрый донской казак, говорит:
— Один телекомментатор спортивный поспорил на страшные деньги, что сто раз упомянет в репортаже имя своей жены. И выиграл, потому что жену звали Надежда. Вот Дима, по-моему, тоже с кем-то поспорил, что в каждой «Антропологии» будет упоминать Ростов. И пока выигрывает.
— Ростов — лучший город на свете, — говорит Дибров. — И я ненавижу слово «провинция», потому что провинциально только одно: делать некачественный продукт. Провинциален ростовчанин, приехавший в Москву и ахающий на каждом перекрестке, но провинциален и москвич, приехавший в Ростов и кривящийся при виде его зданий или изданий... Интернет упразднил географию. Я бываю в Ростове несколько раз в году, а душа моя просто не уезжает оттуда.
— И что такое Ростов Диброва?
— Это дом, где я родился. Дом в центре, где я жил. Моя школа. Танцплощадка «Мелодия» в городском парке. Филологический факультет, деканом которого был мой отец (правда, еще до моего поступления туда на отделение журналистики). Пушкинский бульвар, где назначались свидания. Ипподром. И Лебердон — Левый берег Дона, псевдоним счастья.

1. Роддом
А родился я в самом центре города, в центральной городской больнице, на кровати, подаренной Черчиллихой. Так рассказывает мама. Сразу после войны, но еще до Фултонской речи миссис Черчилль совершила поездку по России. А ехать без подарков неудобно — и она в Ростове оставила кровать для рожениц. Вот на этой кровати я и родился. О чем это говорит? Да ни о чем это не говорит само по себе, но ведь это было на углу Ворошиловского проспекта и улицы Тигучева. А на этой улице Тигучева, в ста метрах от кровати, подаренной Черчиллихой, находилось ростовское училище искусств, где был первый в России джазовый факультет. Туда я потом бегал учиться играть на барабане у барабанщика под названием Покойник. Он играл прекрасно, научил меня хлестать кожу барабана, а не шарить по ней, как я это делал в школе.
Дед мой, который меня туда отправил, был знаменитым в Ростове джазовым барабанщиком, а потом изготовителем барабанов. И в мою первую московскую зиму, когда мне было страшно холодно, одиноко, мне казалось, что жизнь моя напрочь потеряна в Подмосковье и вообще никому я здесь не нужен с этим акцентом и в этих желтых парусиновых брюках, — в Домодедовский дом культуры приехал знаменитый на всю страну ансамбль Театра Ленинского комсомола с Толиком Алешиным (это вокалист) и Толиком Абрамовым на барабанах. Я пробрался к ним на репетицию и все думал, что я им скажу — бедный домодедовский корреспондент, и вдруг я вижу дедовские барабаны — подставки, сделанные моим дедом. Я подошел к Абрамову, говорю: «Вы играете на подставках Колесниченко?» — «Да». — «А вы знаете, что Колесниченко — мой дед?» — «ДА ТЫ ЧТО!!!» И я просидел всю репетицию, как король, в первом ряду, а они пели, играли, мне подмигивали. В детстве мне так подмигивал дед, когда меня мама привела в центральный городской парк.
Так вот туда-то, в училище искусств, я и пошел играть на барабанах. И дед в ответ на мои просьбы все-таки сделал мне ударную установку, и когда я пришел ее получать, сияя от счастья, — мне было 12—13, не больше Лолиты, — что я обнаружил вместо никелированных монстров? Я обнаружил набор черных круглых резинок. Дед, говорю, что это такое? «Это твоя ударная установка. Чтобы уметь на барабанах, надо сперва на резинках научиться — сиди удар отрабатывай». Я говорю: здрасьте, я буду просиживать попу, отрабатывать удар, а где же группа, в которой я буду играть? И он сказал мне фразу, которая потом часто приходила мне в голову: ты, мальчик, научись играть, а группа тебя найдет.

2. Родовое гнездо
После рождения я очутился в нашем доме в станице Богатяновской (Ростов поделен на станицы), на углу Университетского и Горького: там прошло мое самое раннее детство. В принципе есть версия, что с этого района и начался Ростов... но Боже упаси вас сказать об этом в Нахаловке или тем более в Нахичевани.
Отлично помню этот полукруглый дом, бывшее частное владение, который и поныне стоит целехонек. Он принадлежал моему деду с материнской стороны Покидову. Деда Покидова убило в первые же дни войны — как говорим мы в Ростове, в первые немцы убило. О, в этом доме многое происходило. Там обитал, ежели угодно, род Буэндиа (Маркес, «Сто лет одиночества». — Д.Б.). Покидовы владели всем подворьем, прочие снимали флигеля. Нашим Хосе Аркадио Буэндиа был мой прадед Дмитрий Александрович Колесниченко, в честь которого меня и назвали. Он пел басом в нашем соборе, что у старого базара (точная копия храма Христа Спасителя) и у себя во флигеле держал под полом оружие Донского революционного комитета. Прадед был другом Семена Михайловича Буденного и одновременно товарища Домэнько — эти люди во время создания Первой конной оба претендовали на лидерство и, естественно, не терпели друг друга. Впоследствии товарища Домэнько расстреляли в пяти метрах от того флигеля, потому что там была и стоит по сей день знаменитая ростовская тюрьма.
Эта тюрьма распространяла свое влияние на всю историю рода. Когда пришли белые и красные сдали Ростов, моего прадеда повели расстреливать — через бурьян, где сейчас трамвайные пути, прямо к стене тюрьмы, напротив флигеля, где я провел первые два года жизни. И тут навстречу в белом ландо едет сын Михайлы Покидова, домовладельца:
— Стоп-стоп, кого это вы ведете?
— Та это ж красная гадюка!
— Какая красная гадюка, когда он поет в церкви!
Вскоре Буденный собрался с силами, и красная гвардия погнала белую армию из Ростова-на-Дону. И надо ж такому случиться, что из всего города повели к той самой стене — уже без белого ландо, без погон — того самого Михайлу Покидова. И тут мой прадед выходит почесать пузо:
— Кого повели?
— Да белую гадину!
— Какая ж он белая гадина, он мне жизнь спас!
Так они помогали друг другу безо всякого на то основания, а впоследствии породнились. Моя бабка, дочь революционного певчего, вышла замуж за младшего Покидова, сына домовладельца.
Именно там-то, на этом историческом подворье, моя мама впервые увидела моего отца, который стоял на лестнице соседнего двора и исполнял куплеты Курочкина — знаменитую в конце 50-х кинематографическую песню: «Я еще ведь вам как будто про любовь не все сказал». Папа пришел к соседям в гости. Мама была необычайной красоты. И она же не знала, что перед ней декан филологического факультета Ростовского госуниверситета. Она увидела одно: восхитительный поджарый джентльмен, явно вулкан-мужчина. Ну и началось...
Отец мой в 19 лет попал на войну и поучаствовал всего в двух битвах. Одна называется Сталинградская, там он глаз потерял. Едва вылечился, попал в другую — называется Курская дуга. Там ему полпозвоночника снесло. Как он исхитрился — таская еще по ночам мешки на Ростове-Сортировочном, чтобы выжить — еще закончить университет, аспирантуру, потом факультет возглавить... Черт его разберет, как это поколение могло свести концы с концами.

3. Проспект Журавлева
Когда мне было три года, мы переехали в университетский дом на проспекте Журавлева, где жили в основном преподаватели. Дом тоже цел, цела и моя комната. Сам отец был в ту пору уже деканом, хотя и весьма необычным: он играл на гитаре, баяне, пианино... И я помню самое восхитительное время: когда мне было лет 5—6, я с утра забегал в отцовский кабинет, у него книги там были до потолка, он хватал гитару и пел мне Окуджаву. «Ах, Арбат мой, Арбат, ты моя религия»... И мне казалось, что это былинный персонаж — офигенный двухметровый Окуджава стоит посреди Арбата и про религию, и про пешеходов, но сочетание «каблучками стучат» было особенно вкусно. Еще папа пел «над дорогой смоленскою, как твои глаза» — и я все не мог понять, как это: две холодные судьбы. Судьба мне представлялась в виде холодца, который дрожит от сотрясения стола. Как теперь выясняется, я был недалек от истины...
Однажды ректор университета, сын Жданова и зять Сталина, Юрий Андреевич Жданов поднял моего папу посреди ученого совета и сказал: «Александр Афанасьич, когда вы закончите играть на музыкальных инструментах и займетесь научной деятельностью на факультете?» Мама часто говорила: Саша, но ведь твои друзья уже профессора, членкоры, академики. Он отвечал: ну и что! кто их будет помнить! а мои молодые люди про меня будут помнить всегда! Молодые люди — это участники самодеятельности. Папа искренне полагал, что самое главное — это студенчество, а студенчество хорошо самодеятельностью. Интересно, что нынешний декан филологического факультета, Евгений Алексеевич Корнилов, мне помнится как дядя Женя с невероятными усами и саксофоном под мышкой.

4. Школа
Школа номер восемьдесят — как ни странно, химическая — находилась от меня через бульвар. Она считается в Ростове элитной, поскольку химия — это трамплин для поступления на медицинский. Я учился неплохо и окончил школу всего с четырьмя четверками — по физике, математике... Химию мне натянули из любви.
В девятом классе анархизм уже прибрал к рукам мою детскую голову, я стал пылким оратором, и у меня появился постоянный оппонент — одноклассница Анжела Французян. Она разделяла большинство моих убеждений, но оппонировала мне из самолюбия и, возможно, из азарта. На классных часах мы отчаянно полемизировали: любовь, дружба, не давай поцелуя без любви... Она, естественно, считала, что давать поцелуй без любви не следует, — я же со своей стороны был убежден, что давать надо, потому что иначе — как ты узнаешь любовь? «Не прячь от Бога глаза, а то как он найдет нас?» — услышал я много позже... Только не глаза.
Естественно, в школе всегда номером один была бит-группа — это нормально. И девушка — та, что мне нравилась — тоже относилась к этой группе. И вот я пришел к ним на репетицию, девушка, естественно, была барабанщицей, и надо ж ей было отлучиться. Я прошмыгнул тихой сапой за барабаны и стал играть то, что мне нравится. Ну, их разнесло!
... И я стал барабанщиком — лучшим в школе.

5. Бульвар
Мои школьные романы — и всеобщие романы — касались Пушкинского бульвара, на котором стояла и стоит по сей день наша школа. Я не так рано созрел, как некоторые молодые люди из нашего класса... классе в шестом это началось. Я смотрю и вижу: часть нашего класса — дам с самыми пышными формами и молодых людей выше ста пятидесяти сантиметров — объединяет какая-то тайная религия! И не понимаю какая. И потом вдруг в разговоре проскальзывает слово «бульвар» — ну что, вечером на бульваре?
А я всегда хорошо учился, у меня многие списывали, особенно когда пошел английский. Я мог, пользуясь таким делом, даже спросить у королей класса, что это за бульвар, особенно в семь вечера. А ты, говорят, выйди. Я вышел — и обалдел. Многих из тех, кого я помню в передничках и серых школьных костюмах — еще до того, как они стали синими, — я вдруг обнаружил совершенными королями и королевами в свете этих оранжевых фонарей, и тут еще вся эта южная акация наполняет воздух пряным дурманом — и девушки там ходят В ЭТИХ КОРОТКИХ ЮБКАХ! И у всех глаза поразительным образом изменились — я не знал, что глаза можно подкрашивать, чтобы ресницы казались длиннее... И шли они совсем не той походкой, какой проносились из пищеблока в кабинет географии! А навстречу им шли мои же друзья — откуда-то у них клеша брались! И я понял, что в мире есть что-то, кроме учебы.
Правда, я постарался сделать шаг чуть далее, чем мои сверстники, и назначить свидание в одиночку — девушке, которая мне очень нравилась благодаря изумительному построению ее фигуры, которое я обнаружил в пионерлагере, когда она играла в пионербол. И жизнь обернулась ко мне своей волшебной стороной.

6. Ипподром и Лебердон
Естественно, как всякий ростовский мальчик, я ходил на ипподром. Он тоже был недалеко от дома, в центре все близко, и кассирши подмигивали нам, чтобы мы знали, на кого поставить свой потный рубль. Но, естественно, ходили мы не ради денег, а ради зрелища: у нас не было бегов, были скачки. И когда весь стадион орал жокею — потомственному жокею — «Давай!..» — о, что это было, я не знал такой бури чувств никогда после.
А потом с этой же кассиршей можно было поехать на Лебердон — Левый берег Дона, нашу Ривьеру, где на каждом шагу шашлычная с настоящим шашлыком (нигде ты не съешь такого шашлыка!) и база отдыха.

7. Ростов-папа
Приходилось ли мне драться в детстве? Я говорил однажды в «Антропологии» с учеником создателя каратэ-до, который и сформулировал его основные принципы в их нынешнем виде. Так вот: этот мастер, даже идя домой, обходил все углы. Он никогда не вступал в драки. «Мастер, — сказал мне ученик, — все свои бои выиграл еще до их начала».
Есть легенда о буйном, драчливом, криминальном Ростове... Но определимся с термином «криминал»: это все, что противоречит принятым на этот момент в обществе законам. Я помню двух моих дядек — один армянин, другой казак. Оба они были цеховиками, что на тот момент, конечно, было криминалом, поскольку вся нация работала по найму единого пролетарского государства и не имела независимых источников существования. Поэтому мой армянский дядька сел — сначала под расстрел, потом под 12 лет с конфискацией. Помню его особняк — у них с тетушкой не было детей, поэтому они с особым удовольствием брали меня на выходные погостить. Любопытное дело — меня там окружали невероятные вещи: однажды я обнаружил там чемоданчик, куда вставлялась штука не более сигаретной пачки; ты произносил стихи Степана Щипачева «Как повяжешь галстук, береги его», и через секунду эта скотина повторяла твой голос. Это был магнитофон — но чтобы так он мог выглядеть!!! И еще были диски — много лет спустя, когда уже мой армянский дядя вышел из тюрьмы, тетушка мне их подарила. Я с ними не расстаюсь, вот они. На их обложках я понимал, что такое стиль...
А мой казачий дядя?! Помню, как праздновали его день рождения — лет мне тоже было 12—13 — в трехэтажном особняке (бильярдная внизу, а цех по пошиву наверху). Во дворе — естественно, увитом виноградом — сидели начальник городской тюрьмы, городской прокурор, начальник ОБХСС и мой дядя вместе со своими же цеховиками. Изумительный был мир! Помню, как дядя рукой переставляет иглу на проигрывателе — а с проигрывателя несется голос Лещенко, которому я потом об этом рассказал: «Не умею я жить по-другому, гряньте, грозы, трава, не расти!» Он сейчас живет в Риге, куда ему пришлось эмигрировать в начале 80-х. Когда ему его биографию рассказывали в ОБХСС, это было еще ничего, но когда его вызвали в КГБ СССР и там рассказали его биографию — он понял, что надо эмигрировать.
У нас полгорода армяне. Танцплощадка, которая называется «Мелодия», — как раз граница между армянским городом, который называется Нахичевань, и Ростовом. Мы все там братья. Мы дали им приют во время геноцида. Но никто не считал это благодеянием — ведь мы братья, какие между братьями счеты? И подошвы ростовским цеховикам шли из Еревана.

8. Отъезд
А покинул я Ростов так. 22 июня 1981 года со мной случилось мистическое событие. Как к Маркесу в момент окончания «Ста лет одиночества» зашел синий кот, которого просто выкрасили дети, чтобы хоть как-то отвлечь отца от трехмесячного изматывающего писания, — так в мою жизнь в тот день, четыре вечера, до сих пор отлично помню, вторглась мистика. Мы с ребятами напились пива, я пришел домой, а там меня ждал конверт с вызовом в Москву, в домодедовскую газету. Я-то подумал, что это от моей московской девушки: у меня уже тогда была московская девушка, я ездил к Кнышеву на передачу «Веселые ребята»... Но это было письмо из газеты. Дело в том, что ее главный редактор постоянно конфликтовал с властями, у него постоянно увольняли сотрудников, и вследствие этой бешеной ротации он решил взять провинциального парня, который бы пахал за всех. Он заслал человека в Ростов, и ему понравилась моя защита диплома.
Я позвонил по телефону, указанному в письме.
— Когда вы можете быть на работе? — спросили меня.
— Через неделю, — ответил я, поразмыслив.
— Прилетайте завтра, — был ответ.
И я улетел из Ростова, чтобы покорить ему Москву.
Но на самом деле, конечно, никто не улетает из Ростова. Я навеки в нем, и он навеки тот же — неизменный город, пахнущий чабрецом. Центр моего мира.
Дмитрий Быков,
Максим Бурлак (фото)