Слава снобу

Дыховичный заслуживает того, чтобы о нем написать честно. Существует огромный зазор между его крайне интересной личностью и неровными, по большей части, кажется, неудачными фильмами. В этом смысле он напоминает Кайдановского – великого актера, неровного режиссера, мучителя окружающих, но и мученика, конечно. Кайдановский был, пожалуй, более чистым и трагическим случаем – и прожил меньше, и даже в слабых фильмах сумел избежать пошлости, налет которой все же отчетлив в кинематографе Дыховичного. Но роднило их одно – оба были снобы, и обоим было присуще великолепное презрение к смерти.

Снобы – то есть люди, больше всего озабоченные тем, что о них подумают и скажут – оказываются идеальными солдатами и вообще эталонами мужества. Именно потому, что для них важно, как они выглядят со стороны. Сноб может быть гениален, как Уайльд или Бердслей, а может быть почти бездарен, как легионы тех, чьих имен мы не помним. Но подлостей он не делает – потому что заботится о репутации. Гадости говорит, это да. Но выглядит и пахнет всегда хорошо и умирает красиво.

Снобами и мачо были почти все герои советских семидесятых, потому что это было единственное пространство, на котором советский мужчина мог реализоваться: экстремальный спорт вроде горных лыж (Дыховичный еще и боксировал, и на машине гонял как бешеный, и одним из первых в Москве обзавелся Ferrari), красивый прикид, хоровод образцовых спутниц элитарного происхождения и соответствующего вида. Исключение из этого ряда составляет, пожалуй, один Аксенов, слишком человечный, чтобы играть в такие игры.

Остальные – мужчины Таганки в полном составе, большая часть кино-звезд, барды (Визбор), философы (Мамардашвили) – были таковы при всех внешних различиях. Дыховичный был этой породы. Как и Кайдановский, он попал под обаяние великого режиссера (в случае Кайдановского – Тарковский, в случае Дыховичного – Любимов) и решил, что тоже так сможет. У него случались блестящие удачи, к каковым я бы отнес в первую очередь «Копейку», и провалы. В анекдот попала реплика продюсера после просмотра материала его «Крестоносца»: «Этот фильм мы будем перемонтировать… (пауза), переозвучивать… (пауза) и переснимать». Но в образе он оставался неизменно, и вел себя безупречно, и побеждал болезнь с таким мужеством и благородством, какого мы нынче почти не видим ни в искусстве, ни в повседневности.

Одно время он был дружен с Леонидом Филатовым, обстоятельства их развели, но сравнивать их в личном общении было интересно. В Филатове, несомненно, было больше трагизма, надрыва, подлинности, думаю, что и таланта – но в одном они были равны: все в том же гордом презрении к судьбе и к собственному организму. Оба на глазах у страны боролись со смертельными болезнями – и побеждали, и доказывали, что победить возможно! Сила их примера многим вернула надежду.

Сноб – по определению эгоцентрик, но вот в чем беда: он становится заложником старательно выстроенного имиджа и начинает делать не то, что хочет, а то, чего от него ждут. Вот почему в фильмах Дыховичного так мало Дыховичного. Все они очень разные, каждый следует собственной моде. «Прорва» упивается эстетикой тоталитаризма, сочетанием сталинского ампира и хрупкого декаданса, который этого ампира боится и сладострастно ему отдается. «Музыка для декабря» была выдержана в стилистике психологического арт-кино девяностых. «Копейка» была попыткой примирить сорокинский гротеск с массовым вкусом (это как раз получилось, что предсказал и сам Сорокин в «Тридцатой любви Марины»). Дыховичный в каждую эпоху снимал то, что было модно. При этом думал и говорил он не то, что модно, а то, что соответствовало его принципам, – вот почему его интервью так блистательны, откровенны и точны. Он задумывал автобиографическую, исповедальную картину – о жизни на пограничье между восьмидесятыми и девяностыми, между Россией и заграницей, и сам герой был задуман метисом, человеком двух кровей, – но написать этот сценарий не успел. Возможно, он боялся там слишком раскрыться и подставиться.

Дыховичный знал, что обречен, и не менял своего образа жизни ни в чем, разве что, по собственному обещанию, ускорил эту жизнь. И в эти последние четыре года он был равен себе как никогда: показушничать в быту не всегда уместно, а на грани смерти – героично. Я иногда думаю, что если б снобизм был чуть более распространен в советской среде – не только артистической, а и просто интеллигентской, – у нас бы меньше стучали, предавали и позволяли себя извращенно насиловать. «Другая была бы история России», как говорил Солженицын, тоже не без гордыни человек и тоже по-своему пижон, один френч чего стоил.

Я в принципе за пижонство, если оно ведет к тому, чтобы не предавать себя и других. Я за снобизм, если он позволяет не замараться. Я за мачизм, если он позволяет не бояться смерти. Дыховичный был герой. Слава героям.