Огонь, вода и горящие трубы

Отдыхать можно по-разному: у тещи в Чебоксарах,
без тещи в Турции, без Турции на диване, без дивана
в дачном сарайчике — короче, вариантов уйма.
Мы с друзьями выбираем из этого бесконечного перечня самую
глухую версию — в тайгу-матушку, на речку — и сплавляемся,
стало быть, по ней на надувных плавсредствах.
Чего и вам, так сказать, «желам».

Что такое Олёкма?
Начинается все, естественно, с выбора маршрута. Руководитель экспедиции (назовем его для красоты Иванычем) долго водит начальственным перстом по азиатской стороне карты Российской нашей Федерации, пока не упрется в одну из голубых прожилок на ней. Потом звонит нам и сообщает: «Едем на реку Смерти (а у нас все реки — реки Смерти)». В этом году его руководящий палец остановился на правом притоке Лены. Олёкма называется («олёк», как вы поняли, — река, а «ма» — смерть). Дальше без лишней суеты, но с большими нервными издержками Иваныч утрясает способы доставки людей и груза к месту событий и (что немаловажно!) возвращения их из этих диких мест в город-герой Москву. В заброске-выброске участвуют самые разные техсредства из перечня «самолеты—поезда—пароходы—вертолеты—вездеходы».
Плановые мероприятия по комплектованию личного и экспедиционного багажа проходят гладко — сплавляемся мы уже не первый десяток лет. Бывают, конечно, разногласия по стратегическому количеству спиртного. Дело в том, что Иваныч — наивный романтик и считает, что водки в походе должно быть не больше, чем ящик. Как правило, в этой дискуссии побеждает разумная цифра в два ящика (хотя практика показывает, что и это количество нельзя назвать разумным). Не потому, что на сплав идут алкоголики, а потому что с меньшим количеством нельзя смотреть в глаза реки Смерти. А смотреть на сплаве приходится в оба.

Иди и смотри!
Известно, что всякий человек может бесконечно долго смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как работают другие люди. Некоторые, правда, дополняют этот список пунктом «как тебе выдают зарплату», но это неправда (ее выдают как-то удручающе быстро). Поэтому сконцентрируемся на огне, воде и работе. Наслаждаться и тем, и другим, и третьим одновременно могут, пожалуй, только сплавщики (зеваки, наблюдающие за тушением пожара, не в счет). А на сплаве эта триединая радость выглядит приблизительно так.
Поздний вечер. Позади утренняя суета по сворачиванию лагеря и загрузке лодки, позади дневная гребля и пороги. За бортом вечерние хлопоты: вы в очередной раз вытряхнули из лодки ее содержимое, затаборились на берегу, приготовили ужин и даже съели его. Костер теперь — не кухонная плита, а центр вселенной, к которому мощным электромагнитом притянуло самых стойких. Неспешный треп, журчание реки, глоточек водки, потрескивающий костер, второй глоточек. Кто-то нежно подкармливает огонь дровами... Три капельки со дна кружки стряхиваем в угли, и они откликаются синими язычками пламени — спасибо, мол, что про бога Огня не забыли. А мы и богу Воды плеснем со дна «после третьей», чтоб нес наш челн по воле волн. Ништяк, граждане, и лепота! Вот он, ключевой по душевности момент мероприятия. Покурили-помолчали... А кому молчим-то? Время за полночь — пора взрывать тишину тайги зажигательным произведением девушки Кати Лель на тему «Мне нада мау-мау, мне нада джага-джага». Одной Кате, что ли, «все это нада-нада»? Мы тоже живые люди. Да и не только мы. Вот и народец, заснувший было в палаточке, подтягивается и заботливо так интересуется:
— Чё разорались, ур-р-роды?
А чё эт мы на самом деле попсу затянули? Щас поправим бодрой патриотикой про «веселейребятавыпалонамстроитьпутьжелезныйакорочеБАМ!!!» Где-то тут она, байкало-амурская железка, громыхает составами, уходя на восток все дальше и дальше от нашей Олёкмы... Спите спокойно, друзья, по палаткам! Ляжем и мы. Светает, однако, а через три-четыре часа новый переход.

Освоение мерзлоты
Олёкма, чтоб вы знали, — одна из ключевых рек, по которым шло освоение казаками новых земель. Лет 350 с гаком назад они, взяв в заложники эвенка из рода Доченейки, прознали от него про Амур и направились в сторону Амура как раз по Олёкме. Причем шли вверх по течению почти полторы тысячи километров. Как они умудрились это сделать, непонятно — многожильные, видно, были люди. Нас хватило только на то, чтобы пройти по Олёкме 300 км, да и то в обратную сторону — вниз по течению. Свидетельствую: за истекшие 350 с гаком лет здесь мало что изменилось. Ну разве что БАМ подкрался незаметно, эвенки повымирали да Олёкминский заповедник организовался. На его территории мы и закончили свой сплав — в месте впадения в Олёкму-матушку сестрички Тас-Хайко. К слову сказать, там живут люди. Аж двое — егерь заповедника Александр Сергеич Коноровский (потомок поляков, которых забросила сюда нелегкая еще в мрачные времена царизма) со своей верной женой Любой. Живут они тут уже двадцать лет, завели крепкое хозяйство, умудряются выращивать на своей мерзлоте экзотические огурцы-помидоры, выживать и, простите за пафос, служить Отечеству, которое, сменив ориентацию с коммунистической на капиталистическую, лично им ничего не дало. Да им ничего от него и не надо — они тоже многожильные, как те казаки...

Послесплавие
Как и все хорошее, сплав заканчивается очень быстро. Накрыла последняя волна последний день экспедиционной недели и смыла какую-то уже почти читавшуюся на песке истину. Простую и понятную только здесь... Лопасти вертолета, забирающего нас в Нерюнгри, крутятся все быстрее и быстрее, затягивая в бессмысленный круговорот так называемой цивилизованной жизни. Дальше часов шесть перелета на запад с промежуточной посадкой в Новосибирске, и все. Только воспоминания до будущего года, до нового сплава. Ведь человеку не так уж много и надо по большому счету. Чтобы горел огонь. Чтобы текла вода. И чтобы налегали на весло твои друзья. И ты с ними налегал, конечно. И больше ничего, даже водка не нужна...
Хотя с последней фразой я, возможно, и погорячился.
Рамиль Фарзутдинов.