Сурков как Солженицын нашего времени

Новая примета: если в начале весны активизируется зам. главы президентской администрации Сурков, а следом за ним зашевелятся его многочисленные тени – державники-добровольцы с философским образованием, – жди национальную идею. Владислав Юрьевич сказал речь на конференции в РГГУ, посвященной 90-летию Февральской революции.

Новая примета: если в начале весны активизируется зам. главы президентской администрации Сурков, а следом за ним зашевелятся его многочисленные тени – державники-добровольцы с философским образованием, – жди национальную идею. Владислав Юрьевич сказал речь на конференции в РГГУ, посвященной 90-летию Февральской революции.

Февральская революция похожа на Майдан

Тут совпали два интересных высказывания по одному информационному поводу: высказались врио главного писателя и главного идеолога. Конечно, у Александра Солженицына больше прав называться главным писателем, чем у Суркова – главным идеологом страны; но в принципе у них немало общего. Оба – единственные: других-то нет. Все оппоненты Александра Исаевича, хоть сколько-то соотносимые с ним по количеству заслуг, умерли. Все оппоненты Владислава Юрьевича, напротив, слишком хотят жить. Оба начинали со стихов. Обоим доверяет Путин. Оба по сути – пламенные реакционеры, с недоверием относящиеся к Западу. Сурков, правда, не сидел, да и Нобелевской премии за ним не числится, – но все поправимо, какие его годы. Солженицын предложил «Российской газете» перепечатать свою статью 1980 года «Размышления над Февральской революцией» – она уже выходила в журнале «Москва», но была тогда не ко времени, и мало кто ее заметил. Опять же, все напечатанное в «РГ» тут же обретает государственный статус – как и все сказанное Владиславом Юрьевичем, хотя бы и в частном порядке. Совпадение Александра Исаевича и Владислава Юрьевича в оценке Февраля и в извлеченных из него уроках изумительно.
«Если оценивать февральскую атмосферу, то она была духовно омерзительна, идеи ее были плоски, а руководители ничтожны… Февральской революцией не только не была достигнута ни одна национальная задача русского народа, но произошел как бы национальный обморок, полная потеря национального сознания», – припечатывает Солженицын, категорическим образом разводя по разные стороны баррикад национальное сознание и идею свободы, от которой в Феврале запьянела вся Россия. Февральская революция – бескровная и эйфорическая – была по сути вполне «бархатной», больше всего похожей на Майдан, чудовищной по последствиям и глупой по лозунгам; но если в ней и было что-то безусловно хорошее, то это как раз «февральская атмосфера» – та самая, которую Солженицын клеймит «духовно омерзительной». А ведь это была атмосфера долгожданной свободы, отказа от монархии, которую Россия давно переросла и которая ввергла ее в неисчислимые беды; это было время, когда ненадолго исчез ежедневный государственный гнет, когда померещился конец ненужной и бездарной войны, когда режим воров и предателей затрещал и осел, как снег под лучами мартовского солнца; понятно, конечно, чем все обернулось (у нас свобода никогда ничем другим не оборачивается – к миру передом, к нам исключительно задом), – но атмосфера-то при чем?! В «оранжевом» Майдане тоже много было отвратительного, да всё, почитай, было отвратительно, кроме атмосферы; и хотя народ в очередной раз обманулся – три недели он все-таки чувствовал себя народом, а не сбродом.

Новая коррупция в роли новой государственности

Из статьи Солженицына – нет слов, глубокой и точной – глядит такая непобедимая личная неприязнь к Февралю, что становится ясно: не только за державу обидно автору. Он ужасно не любит вот эту самую атмосферу единения и вольности. Вдобавок все вожди Февраля – «темные лошадки темных кругов». Эту же тему подхватит и Сурков: он всячески подчеркнет роль антирусских заграничных сил в организации все той же буржуазной революции.
Солженицын, однако, смотрит глубже. И в этом коренная разница между ним и Сурковым: читатель, надеюсь, давно понял, что сопоставляю я их главным образом в порядке иронии, это прием такой. Драма наша, что Владислав Юрьевич по масштабам влияния на умы приблизился к Александру Исаевичу.
Владислав Юрьевич, кажется, так и не понимает, что новая коррупция напрасно называет себя новой государственностью, пытаясь выдать очередные меры по сокращению населения за радикальные реформы. Февраль случился потому, что власть была бездарна и мало на что годна, а народ ни во что не верил; и в этом смысле никакое подавление ни от чего бы не спасло – подавлениями вера не внушается и даровитые наверх не продвигаются. Они потому там все так и засуетились при полной внешней иллюзии стабильности: нету еще пока ни нового Керенского, ни нового Ленина. И низы все еще хотят, такие у нас выросли низы. Но вот верхи уже не могут – отсюда и выступление Владислава Юрьевича с «советами начинающего либерала».

Шесть банальных советов Суркова

Этих советов шесть, хотя могло бы быть и пять, и двадцать – по сути они неотличимы. Мы их все-таки перечислим. Первый: «Не путать личное мнение с общественным». Это довольно размытая рекомендация, но она вполне в сурковской традиции угрожающих банальностей.
Второй совет: «Не надеяться осчастливить свою страну с помощью иностранных правительств». Дельная мысль, хотя это и значит оставить надежду навсегда – потому что надежда на свое правительство в этом смысле еще более хилая…
Третий: «Интеллектуальный суверенитет – крайне важная вещь. Не нужно говорить о свободе, демократии и справедливости чужими словами». Прежде у нас была только суверенная демократия, теперь еще и суверенный интеллект.
Пункт четвертый: «Не надо дружить с большевиками». Тут все понятно: Сурков – да чтобы не упомянул о Лимонове и его присных?!
Пункт пятый: «Не надо желать ослабления своей стране, даже если вам в ней что-то не нравится». Против этого не возразишь – совсем было бы хорошо, если бы руководство этой самой страны не приравнивало любое «не нравится» к этим самым попыткам ослабления.
На фоне всей этой победоносной риторики уже не удивляет шестой принцип: «Демократия – это власть народа, то есть власть». Выражено, конечно, несколько криво, но суть ясна: всякая демократия чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться. В нашей суверенной демократии ударение делается не на «демо», а на «кратии». И эта «кратия» покажет всем, кто попробует тут у нас повторить Февраль.

Если «кратии» много, «демо» мало не покажется

Остается понять одно: если бы в Феврале 1917 года у власти стояли люди, подобные Владиславу Юрьевичу, а студенты были бы интеллектуально суверенны, искренне готовы уважать «кратию», игнорировать «демо», почитать власть, желать усиления стране и враждовать с большевиками, – Февраля что, не было бы?
Ничего подобного. Февральская революция случилась потому, что в России было очень тошно. И если бы все перечисленное – в диапазоне от интеллектуального суверенитета до движения «Наши» – в тогдашней России присутствовало, Февраль бы, пожалуй, случился еще в январе.
Революции вообще происходят не из-за Запада, не из-за Лимонова, Ленина, Керенского, демократии и большевиков. Это все преходяще. Революция происходит тогда, когда все в стране вроде бы гладко. Одно не гладко: все до того изоврались, изверились, изворовались и исподличались, что жить не хочется.
Вот тогда и делается революция.