Примерка трона

Примерка трона

Свершилось! Президент России Путин выбрал себе исторический образец для подражания. Отечественное образование и наша историческая наука, пребывающая в растерянности с самого 1985 года, обрели надежный ориентир.
Обычно вождь России не спешит с избранием для себя исторического прототипа. Общеизвестно, что Сталин начал полномасштабную реабилитацию Ивана Грозного только в конце тридцатых. Тогда-то и появились в наших учебниках истории слова о «прогрессивном войске опричников» и о «мудром государственнике, расширявшем границы и уничтожавшем реакционное боярство». Реакционное боярство по всему Советскому Союзу в ужасе прижало уши. Горбачев любил, когда его сравнивали с Александром II, и не любил, когда упоминали Александра I, на которого он походил действительно, особенно в пушкинской трактовке: «Властитель слабый и лукавый, плешивый щеголь, враг труда, нечаянно пригретый славой, над нами царствовал тогда».
Ельцин очень любил Петра I и обожал, когда их ставили рядом. Общего в самом деле очень много — громадный рост, решительность, личная слабость к вороватым фаворитам, получающим от Ньютона дипломы академиков и не умеющим своего имени подписать; и Петр, и Ельцин имели слабость к Бахусу Всепьянейшему и закатывали грандиозные ассамблеи, во время которых любой уклонист от пития подвергался изобретательным издевательствам: отдельных бояр сажали в лукошко с яйцами, а пресс-секретарь Ельцина Костиков даже поплавал. Разница между ними была в общем ничтожная: при Петре Россия стала европейской сверхдержавой, получила новый выход к морю, строила города и активно выдвигала из своих недр талантливых простолюдинов, которых Петр выводил в люди. При Ельцине все было ровно наоборот. Короче, близнецы-братья.
Путин избрал образцом Николая I, и это делает честь проницательности уже нашей: в марте 2001 года в интервью с Шендеровичем я высказал осторожное предположение, что Путин ориентируется не на Андропова и не на Сталина, а всего лишь на Николая Павловича, правившего с 1825 по 1855 гг. без всякого внешнего или внутреннего успеха, но при большой (во всяком случае, до Крымской войны) народной поддержке. То ли Путин читает «Собеседник», чего не хотелось бы, то ли он понял наконец логику своего пути, — но вот уже оперативно издан составленный неким В. Борисовым двухтомный свод восторженных свидетельств о Николае I, а вот одна из самых официозных газет столь же оперативно публикует восторженную полосу об этом труде и о самом царе под названием «Рыцарь». И наконец, надежный источник в Министерстве образования сообщает мне, что сверху спущена новая концепция истории, которая не замедлит отразиться в готовящемся учебнике. Не зря премьер Касьянов среди года озаботился отсутствием такового!
В принципе Путин сделал еще далеко не худший выбор. Точнее будет сказать, что он вовремя обнаружил свое истинное место в истории: очень уж похожи обстоятельства, при которых они с Николаем I приняли дежурство по России. Разочаровавшись в реформах, их предшественники ушли, а в последние годы почти вовсе не правили. Последние годы реформаторов Александра и Бориса действительно очень похожи, главным образом, глубокой депрессией, охватившей правителей и страну.
И Путин, и Николай I — стопроцентные прагматики, прекрасно понимающие, что убеждения убеждениями, а действия действиями. Христианнейший монарх Николай I постоянно разглагольствовал о всепрощении, однако с декабристами обошелся совершенно в духе своей бабки, тоже большой либералки, погубившей Новикова и Радищева. Николай I радикально подморозил Россию, однако массовых репрессий при нем не было: как и Путин, он пугнул сразу. Дальнейшие напоминания не понадобились, все выстлались сами. Николай, как и Путин, замечательно умел общаться с народом (в том числе в прямом эфире, то есть лично), был неутомим, много ездил, заботился о строительстве железных дорог, старательно искоренял коррупцию (тут же, впрочем, насаждая новую — без этого в России никак)... Он приблизил личного духовника и большое внимание уделял церкви. Будучи классическим имперцем и державником, он, как и Путин, искренне полагал, что Россия может быть либо сильной, либо никакой — и думал, что это единственно христианский взгляд на вещи. Наконец, именно при нем Россия вела жесткую внешнюю политику (Николай очень любил Германию) и активно помогала союзникам давить местных революционеров (читай: террористов и экстремистов). Разумеется, ему был присущ известный цинизм, неизменный спутник русского здравомыслия, — но в несколько фундаментальных вещей он верил крепко: в Бога, в семью, в империю. Излишне напоминать, что именно при нем активизировалась кавказская война, которую он вел с переменным успехом; армии вообще уделял большое внимание, но отчего-то именно при нем она пришла в упадок. Армия у нас хорошо действует только в отечественных войнах — кавказские и крымские ей не удаются.
Николая I можно оправдывать без риска называться людоедом. Немудрено, что Путин его любит: ведь именно Николай I создал в России тайную полицию нового образца — 3-е отделение, «мундиры голубые». А что, он лично убил Пушкина? Да ничего подобного, он даже приручил его поначалу, купив на вечно соблазнительное обещание «Я буду твоим цензором». Купил — а после создал в стране условия столь невыносимые, что Пушкин пошел, по сути дела, на самоубийство, велев перед смертью передать царю откровенно издевательские слова: «Если бы не умер, был бы весь его». Может, он Лермонтова убил? Никогда в жизни: он просто запретил ему выходить в отставку и услал на Кавказ, где тот, видя, что пуля горца его не берет, подставился под пулю идиота-соотечественника.
И Пушкин, и Лермонтов, и Белинский, и Гоголь, и молодой Достоевский задыхались в николаевской империи — но, не будь этой империи, они бы, глядишь, и вовсе не сформировались. Великой стране — великая литература! Все свое лучшее Пушкин написал после 1825 года. Сопротивление способствует самоуважению и достоинству, да и вообще морально дисциплинирует интеллигенцию... И вот ведь в чем ужасный парадокс: с декабристами Пушкин к моменту их выступления давно раздружился. И уж вовсе не приходится сомневаться в кровожадных намерениях самих бунтовщиков: и царскую семью непременно расстреляли бы (каторга была еще легким вариантом), и в России установили бы такую диктатуру, что Сталин показался бы дитем... В общем, между декабристами и бравой командой НТВ действительно немало сходства... Главная же проблема современников заключается в том, что симпатизировать при этом раскладе нельзя решительно никому — ни бунтовщикам с их радикальными средствами и чрезвычайно путаными убеждениями, ни царю с его имперской моралью и поистине чрезмерной жестокостью. Ему ведь и в голову не могло прийти, что прощение раскаявшихся, совершенно деморализованных декабристов, помилование смертников и тщательный анализ причин бунта могли бы превратить его царствование в тридцатилетие российского процветания. Нет: он дважды — в 1825 и 1849 году — так примерно наказал всех заговорщиков, что Россию выморозило до самых шестидесятых. Правда, в сорок девятом был уже чуть умней и ограничился инсценировкой смертной казни, вследствие чего Россия и получила позднего Достоевского. А могла бы и не получить, поскольку интересы государства потребовали бы настоящего расстрела. И пойди пойми, какой вариант был бы благотворнее для русской государственности...
С этой государственностью вообще проблемы: когда она есть, культуре вроде бы и хорошо, да уж очень тошно: ну тошно, и все. Посмотрите на сегодняшнюю Россию: как безрадостно она празднует, как она скучна, как все безумно раздражены друг другом, какие озлобленные лица окружают вас на улице и в метро! Радоваться надо — производство поднимается, мир нас опять боится, — а тоска такая, что хоть в омут. Зато империя. Зато скрепы. Зато зарплаты платят. И приличные тексты появляются. И уж, наверное, это получше, чем бешеные темпы распада образца восьмидесятых. Когда империя прошла пик своего развития и медленно вырождается, у нее есть три варианта гибели: пароксизмы диктатуры (половина сидит, половина испытывает небывалый энтузиазм — случай Сталина); пароксизмы свободы (все распадается и разворовывается с небывалой силой — случай Ельцина) и ровное сонное сползание в гибель (случаи Николая I и, сколько можно судить, Путина).
Николай I, как и Путин, любил лесть, но культа личности не создал. Даже помиловал одного мещанина, плюнувшего на его портрет в кабаке: «Передать Иванову, что я также на него плевал, и впредь моих портретов по кабакам не вешать». А что сослал Полежаева в солдаты за невиннейшую поэму «Сашка» — не политическую даже, а эротическую, — так ведь он его перед тем лично допросил и в лоб поцеловал.
Так что в течение некоторого времени Россия будет тихо деградировать изнутри, укрепляясь снаружи; планка ее интеллектуального и духовного развития, как в любой империи, будет медленно понижаться; наиболее востребованной фигурой в литературе и журналистике станет Булгарин. По углам вполне можно будет шушукаться без опасения немедленного ареста (Николай I арестовывал только заговорщиков, а инакомыслие попросту не считал опасным)... Даже сквозь цензуру кое-что проскочит — цензура у нас глупая. И, конечно, разговоры о Боге и о великом пути России.
Будем же сохранять лицо, читать хорошие книжки и растить хороших детей. Не забыть бы только объяснить им, что наш новый национальный герой Николай Павлович Романов был лживый и циничный тупой солдафон с оловянными глазами и огромным личным обаянием. Женщины так прямо пачками в обморок падали.