Cгоревший рейс

«Вы знаете, у нашего самолета перед вылетом заменили переднее шасси», — взбудораженным шепотом передавали друг другу новость пассажиры рейса Москва—Иркутск. Когда при взлете в салоне оторвалась декоративная потолочная панель, явив на всеобщее обозрение квадратный метр проводки и утеплителей, люди занервничали еще больше. Спустя час бортпроводница с непринужденной улыбкой изящным жестом затолкнула на место выскочившую ни с того ни с сего кислородную маску. Справа-слева то и дело слышались вздохи: «Либо долетим, либо упадем, других вариантов нет», «Господи, нужно было поездом ехать», «Два раза в одну воронку снаряд не падает»... Мы летели на изрядно потрепанном небом ТУ-154М. Ровно сутки назад в точно таком же самолете-близнеце над Иркутском кружили на высоте 800 метров 145 человек. Что там оторвалось или заклинило, до сих пор неизвестно. Мы знаем лишь, чем все закончилось — горой обгоревших обломков «тушки» и месивом из человеческих тел.

«Сибирские Бермуды»
Иркутск встретил нас тройным слоем облаков, усиленными нарядами милиции, перекрывающими дороги для проезда Шойгу и Клебанова, и вездесущими таксистами. Пришлось воспользоваться их услугами — все близлежащие гостиницы оказались переполненными: «Места забронированы администрацией для родственников погибших».
— Что-то непонятное у нас творится, Иркутск стал сибирским Бермудским треугольником, — говорит таксист Слава. — Я здесь живу 22 года, и это, наверное, уже десятая авария на моей памяти, мы стали привыкать к гибели людей.
Кроме крупных авиакатастроф, под Иркутском то и дело происходят нештатные ситуации. За последние несколько лет пассажирские самолеты дважды совершали экстренные приземления из-за возникавших неполадок. Проблемы у грузовых воздушных перевозчиков появляются еще чаще. Одни объясняют череду катастроф неким сибирским разломом, из которого просачивается излучение и создает помехи. Другие сетуют на то, что Иркутск превратился в перевалочный пункт из России в Китай — дескать, рейсы идут один за другим, от этого и аварий стало больше.
А еще таксист припомнил, как однажды в городе резко упала цена на рыбу. У лайнера, переполненного морепродуктами, при вынужденной посадке оторвало хвост, и весь груз вывалился на поля. Окрестные крестьяне молниеносно подобрали «манну небесную» и повезли на продажу. Кстати, и в этот раз не обошлось без мародерства.
— Знакомые гаишники рассказывали, как их еле живых поднимали в два часа ночи с кровати, а некоторых выдергивали прямо из-за праздничных столов, они ведь как раз юбилей ГИБДД отмечали. И все ради того, чтобы разогнать местных деревенских: они набежали утянуть, что еще уцелело на месте катастрофы.

Дом скорби
Подоспевшим минут через 30 милиционерам и эмчеэсовцам явилась картина из апокалипсиса: горящие обломки авиалайнера перемешались с рассыпанными изуродованными человеческими телами, повсюду дымились оторванные руки и ноги. И гнетущая тишина — ни стонов, ни криков о помощи.
— С самого начала было ясно, что спасать некого, — говорит Петр Довгалюк, помощник начальника иркутского управления по делам ГО и ЧС по связям с прессой. — Нам осталось лишь подвезти гробы и нормально обустроить родственников погибших.
В международном зале аэропорта уже 4 июля заработала «горячая линия» для родных пассажиров злополучного рейса. На телефонисток обрушился шквал звонков со всей России. Но в первые часы девушки могли назвать только имя и фамилию — при покупке билетов авиакомпании не записывают домашнего адреса. А на рассылку запросов, получение ответов требуется не один день.
— Кто-то из журналистов передал непроверенную информацию, будто бы несколько пассажиров опоздали на самолет, — рассказывают телефонистки «горячей линии». — Из-за этого у многих появился шанс, что именно их близкий уцелел. Нам приходилось разуверять рыдающих родственников, сообщать, что нет ни выживших, ни опоздавших на этот рейс.
Когда появились списки погибших, в нескольких фамилиях были опечатки — еще одна неоправданная надежда на чудо для одних, повод для напрасных волнений для других. И только 5 июля административная машина выдала точный список, со всеми фамилиями, в которых перепроверили каждую букву. К этому времени в Иркутске уже приземлялись самолеты из Екатеринбурга и Владивостока. Они привезли сотни людей в черной траурной одежде.
Самым сложным моментом для сотрудников МЧС стали вот эти первые минуты встречи родственников погибших, когда люди узнавали окончательно и бесповоротно — их близкие умерли, и надеяться больше бессмысленно.
— Увидев столько страданий в одном зале, мы приняли решение рассредоточить людей по разным помещениям аэропорта, — говорит человек с красными от бессонницы глазами. Это начальник иркутского управления по делам ГО и ЧС Александр Матвеев. — Если бы мы оставили родственников всех вместе, избежать взрыва эмоций нам бы не удалось — отчаявшиеся люди не понимают, что творят.
Одна из женщин, прибывшая первым скорбным авиарейсом, отказывалась верить в смерть мужа. Кричала, чтобы ей вернули близкого — непременно живым и здоровым. Услышав отказ, обезумевшая от горя, она швырнула в голову одного из эмчеэсовцев стакан с поднесенной водой. К счастью, человек увернулся, стекляшка врезалась в стену, обдав сверкающими брызгами девушек-телефонисток. Если бы не работа психологов, истерика, подобная этой, могла случиться со многими родственниками.
— В нашей работе самое главное — переключить сознание людей с мыслей о смерти на что угодно другое, — объясняет главный медицинский психолог Иркутской области Ольга Степанченко. — Ведь почти все думают, что жизнь кончилась, ничего светлого в ней не осталось, нам в прямом смысле нужно удержать их от суицидов. Мы плачем вместе с ними, дотрагиваемся до них, помогаем оформить документы — в этой ситуации годится любое действие, только бы человек вышел из транса, обернулся вокруг себя и увидел других людей.
Многим, правда, слова участия не помогали. Психологи моментально определяли человека, который вот-вот сорвется — он ищет любой взгляд, направленный в его сторону, готов обрушить на постороннего человека всю свою неутолимую скорбь и безысходную злобу. Таким людям под разными предлогами кололи транквилизаторы, дающие хоть временный, но все-таки покой.
Во всей этой суматохе приходилось еще и с бомжами разбираться. Из-за путаницы в списках в первые часы трое бродяг проникли на самолет в Екатеринбурге под видом родственников погибших, готовые за бесплатные ночлег и обеды опознавать кого угодно. Но столкнувшись с настоящими родственниками, быстро сознались и были отправлены восвояси.
А людям, заполнившим положенные анкеты, предстояло новое нелегкое испытание — опознавать родных в морге.

Дважды обворованные
Старое неказистое здание городского морга едва вместило в свою утробу останки всех погибших. Подъезжавшие по 30—40 человек родственники проводили в его дворе по 4—5 часов — приходилось подолгу ждать своей очереди, чтобы зайти внутрь. Даже транквилизаторы оказались не в силах спасти людей от новых взрывов отчаяния. Исступленные рыдания настигали то одну, то другую женщину. Два здоровых азербайджанца, едва спустившихся по ступенькам морга, схватились в крепких мужских объятиях, пряча льющиеся ручьем слезы на плечах друг у друга.
— Каждый, кто заходит сюда сдержанным и подготовленным к ужасу, выходит на улицу в шоке, — говорит Сергей Джангалеев, врач «Медицины катастроф». — Человеческий организм не рассчитан на такие страдания, дает сбои. Здесь уже случались обмороки, у нескольких женщин мы предотвратили приступы астмы — они задыхались, у многих обострились сердечные заболевания.
Перенести процедуру опознания оказалось сложно даже чисто физически. Как только входишь в тесное помещение морга, в нос ударяет невероятно густой, концентрированный запах человеческих останков. Формальдегид нисколько не притупляет это тяжелое марево, скорее усиливает и подчеркивает его — большинство людей при катастрофе сгорели заживо, а холодильников на все останки не хватило.
Чтобы свести пребывание в морге к минимуму, эксперты на свежем воздухе на словах описывали останки, и только после этого родственников проводили к конкретным телам, наиболее похожим под описание того или иного погибшего. Часть останков взрыв изуродовал до неузнаваемости, и их опознавали по перстням, кольцам, послеоперационным шрамам.
— Я здесь пытаюсь найти своего сына, — нашел в себе силы поделиться горем пермяк Виктор Синицын. — Алеша прослужил 4 года в Чечне, ни одна пуля его не зацепила. Он только-только закончил военное училище, примерил лейтенантские погоны. Ему дали отпуск на 50 суток, вот-вот собирался жениться. Но первым делом полетел во Владивосток повидаться с боевым товарищем, и вот — не долетел...
Виктору Николаевичу эксперты предложили два трупа, один безголовый. В армии сын сделал себе на спине большую татуировку, но ни на одном из тел ее не нашлось — они обгорели настолько, что от кожи ничего не осталось.
— Тогда передо мной поставили ящик с оторванными ногами, — содрогаясь, произносит Виктор Синицын. — Но у Леши не было на ногах никаких примет, как я найду среди десятка голеней ту, которая принадлежит сыну?
К горю от потери близких примешалась обида на следователей. Алексей Синицын вез с собой отпускные, в том числе боевые за Чечню — больше 50 тысяч рублей. Милиционеры сказали отцу, что этот факт нужно доказать, например — предоставить номера денежных купюр. Ответить так — все равно что отказать. Услышав, что мы коснулись денежной темы, мужчина по соседству не сдержался.
— Это ведь настоящее издевательство — нам обещают выдать страховку в 12 тысяч рублей! Да один билет на этот распроклятый самолет стоил 6 тысяч. При этом свою консервную банку авиакомпания застраховала на 60 миллионов. И теперь нам еще и семейные деньги не выдают — как будто люди ехали в одних шортах на прогулку в соседнюю деревню без копейки в кармане! Суки эти следователи, глазки у них бегают, только и хотят, чтобы мы поскорей разобрали останки и улетели по домам.
Поначалу подумалось, что родственники нападают на милиционеров напрасно, еще раз срывают горе на тех, кто под рукой. Но истории с невозвращенными ценностями сыпались одна за другой.
— Я приехала за мужем, — рассказывает покачивающаяся в трансе Любовь Вдовина из Челябинской области. — Мой Павел всю жизнь проработал водителем, возил на грузовике уголь, чтобы было чем дома зимой отапливать. Я его сразу опознала, он почти не обгорел, только голова сплющена. У меня дома остались двое детей-школьников, денег нам с мужем не всегда хватало. Вот мы и скопили кой-какую сумму, подзаняли еще несколько тысяч долларов. Павел поехал во Владивосток купить японскую иномарку, чтобы перегнать в Челябинск и перепродать.
Любовь Андреевна открывает сумку с вещами погибшего мужа. Достает рубаху, брюки. И то и другое аккуратно вспорото лезвием, из потайных карманов исчезло все до копейки. Вдовиной выдали паспорт, но она прекрасно помнит, что муж всегда держал его в большом кожаном бумажнике, который также пропал неизвестно куда — якобы сгорел, как ей объяснил следователь.
— Как мне теперь долги отдавать? На что детей кормить? Бог дважды обокрал меня — забрал мужа и все деньги. Мне остается только повеситься, другого выхода нет.
Как это ни цинично звучит, проблема возвращения денег придала людям силы — они начали бороться за свои права, мысли о сгоревших родных чуть отодвинулись на второй план. И все равно, это никак не оправдывает черствых следователей, которые не смогли или не захотели терпеливо объяснить родным, что самолет-то сгорел, а значит, и всех ценностей не найти.
— По опыту работы с женами погибших моряков с подлодки «Курск» я знаю, что относительное спокойствие родных временное, — говорит дежурящий у морга московский врач Сергей Джангалеев. — Примерно через неделю наступит новое обострение, мысли о самоубийстве вернутся с удвоенной силой. Крайне важно, чтобы в этот момент рядом с человеком оказался опытный психолог. Подобный стресс нужно лечить годами, от него не оправишься за несколько дней.

P.S. За несколько минут до вылета обратно в Москву я случайно столкнулся нос к носу с племянником погибшего Павла Вдовина, сопровождающим Любовь Андреевну, Геннадием. «Сегодня приехал какой-то важный прокурор, — объяснил он. — Сказал, что ему плевать на все указы, и приказал выдавать деньги родственникам. И бумажник нашелся, и сотрудница морга отыскалась, которая вспарывала дядину одежду. Но почему-то отдали не все деньги, а чуть больше половины. И то хорошо — теперь тетя Люба хоть долги сможет отдать». А если бы не приехал этот «добрый» прокурор? Наверное, люди так и уехали бы с унизительными 12 тысячами, в очередной раз проклиная бездушных чиновников и окончательно разуверившись в том, что на этом свете есть справедливость.
Роман Горшков