Муля, не нервируй меня!

Фаина Раневская родилась в позапрошлом веке, тем не менее «Золушку» и «Подкидыша» с ее участием посмотрели несколько поколений, а книга афоризмов актрисы и по сей день один из самых ярких бестселлеров. Семнадцать лет назад, 19 июля, «великая театральная старуха», как ее называли, ушла из жизни, так и не оставив после себя ни детей, ни учеников. Только фильмы, книги и память.

Взяла эту фамилию, потому что все роняла
Возле бывшей гримерки Раневской в Театре им. Моссовета, которому она отдала 27 лет, — мемориальная доска. В этом помещении сейчас готовятся к спектаклям актеры Анатолий Адоскин и Борис Иванов, которые с 1963 года и до последнего выхода Раневской на сцену в 1982 году были ее партнерами.
— Здесь не осталось ничего из обстановки, которая была при Фаине Георгиевне, — поясняет Борис Владимирович. — Ее вещи — в основном фотографии — забрали на память друзья. Фаина Георгиевна в театре проводила не слишком много времени.
Однако в спектакле «Деревья умирают стоя» она бледнела так, что зал цепенел. В «Шторме», поставленном к очередной революционной годовщине, Раневской досталась эпизодическая роль Маньки-спекулянтки. После ее игры народ устраивал актрисе оглушительную овацию и уходил, не досмотрев спектакль до конца. По этой причине Маньку-спекулянтку из идеологически выдержанного «Шторма» убрали. На многочисленные письма с просьбами: «Помогите стать актером!» — Фаина Георгиевна неизменно отвечала: «Бог поможет!» Это был как раз ее случай, потому что превращение Фаины Фельдман в великую актрису произошло вопреки многим обстоятельствам. Когда она заводила речь о театре, родители советовали ей почаще смотреть на себя в зеркало, прочие пеняли на заикание: «Это профнепригодность!» Из-за дефекта речи ее так и не приняли в театральное. (Волнуясь, Раневская довольно сильно заикалась в жизни, но никогда — на сцене.) После бешеного успеха в роли Шарлотты в «Вишневом саде» она взяла себе псевдоним. На вопросы о его происхождении отшучивалась:
— Я стала Раневской потому, что все роняла. У меня все валилось из рук.
В советские времена ей прощалось многое: происхождение (дочь богатого купца из Таганрога), родственники (вся семья в 1917 году эмигрировала в Америку на собственном пароходе), дружба с опальными Ахматовой и Пастернаком. И в то же время поговаривали, что она — любимая актриса Сталина, а позже — что над ее кроватью висит портрет Брежнева.

Не смейте жалеть духи для сцены!
Актеру Борису Иванову Раневская запомнилась гранд-дамой с голубой сединой, окутанной дымом папирос (хотя в последние годы она не курила):
— При этом ничего изысканного на ней не было. Но в театр Фаина Георгиевна всегда являлась очень рано, тщательно причесанной, «прибранной». В жизни почти не красилась, но перед спектаклем грим наносила очень тщательно. В такие дни костюмерша и гример буквально дежурили возле актрисы.
— На ее туалетном столике всегда стоял большой флакон французских духов, — продолжает актриса Театра Моссовета Ирина Карташева. — Она всегда душилась перед спектаклем. А мне говорила: «Ирочка, не смейте жалеть духи для сцены!»
Раневская могла изуродовать свою внешность до неузнаваемости, если этого требовала роль: для мачехи в «Золушке» набивала за щеки вату, отчего лицо деформировалось, а в «Мечте» свои довольно худощавые ноги обмотала бинтами, чтобы они казались «слоновьими». «Старая харя не стала моей трагедией — в 22 года уже гримировалась старухой и привыкла», — объясняла актриса. Но самой знаменитой старухой все же стала не мачеха Золушки, не Люси Купер в «Дальше — тишина», а Ляля в «Подкидыше». Рассказывали, что даже Брежнев, цепляя на жакет Раневской орден, промычал: «Муля, не нервируй меня!» На что актриса ответила: «Леонид Ильич, так ко мне обращаются только хулиганы и домработницы». Банальностей Фаина Георгиевна не терпела. Например, чтобы прервать разговор по телефону с каким-нибудь занудой, произносила: «Извините, я не могу говорить. Звоню из автомата, здесь собралась большая очередь».

Домработницы ее обворовывали
О язвительности актрисы в Театре Моссовета до сих пор ходят легенды и анекдоты. Ей, помнившей Качалова и Таирова, многое не нравилось в современном искусстве. Она могла назвать театр «клозетом», беседы худрука Юрия Завадского с труппой — «мессой в борделе», посетовать, что в актрисы подались домохозяйки.
— Перед спектаклем она бывала взвинченной и могла отшить, отбрить, — объясняет Ирина Карташева. — В такие моменты ее побаивались. Когда Раневская появлялась, все ходили на цыпочках и только шептали: «Тише — Фаина Георгиевна пришла!»
Однажды во время гастролей на Урале Юрий Завадский сделал Раневской замечание по поводу ее игры. Актриса резко ответила ему. Разгорелся страшный скандал, свидетелем которого стал Борис Иванов:
— Впечатление от Раневской было жутким — настоящая фурия из греческой трагедии. Она была уникальным, но часто неуравновешенным собеседником и слишком яркой, ей со всеми было неудобно. Поэтому и переходила из одного театра в другой. «Я переспала со всеми театрами», — замечала она по этому поводу.
«Неудобство» Раневской состояло и в привязанности к партнерам по сцене. Когда умер Вадим Бероев, с которым актриса работала в «Странной миссис Сэвидж», отказалась играть в спектакле. Эта роль досталась Любови Орловой, а затем — Вере Марецкой.
Но близкие люди знали и другую Раневскую. «В старости надо добреть с утра до вечера!» — говорила Фаина Георгиевна, подкармливая бездомных собак и раздаривая знакомым свои кольца. Друзья называли ее Фуфочкой. Так обращалась к ней и Ирина Карташева:
— Фаина Георгиевна была очень щедрым и гостеприимным человеком. В ее квартире не закрывалась дверь. Она всегда ставила на стол коньячок, черную икру. Давала деньги и просила кого-нибудь все это купить, потому что сама по магазинам не ходила. В последние свои годы Раневская не снималась в кино. Была беспомощна в быту. Домработницы, пользуясь этим, обворовывали ее — одна из них украла у Раневской шубу. Актриса отнеслась к пропаже с юмором и даже не стала писать заявление в милицию. При этом была абсолютно нищая. Обстановка двух ее комнат была просто убогой. Помню, с каким трудом мы уговорили Фаину Георгиевну купить в Риге гарнитур из карельской березы. При перевозке в Москву мебель развалилась, и ее пришлось собирать заново.
В записной книжке народной артистки жалобы на безденежье не были редкостью: «Перерыла все бумаги, обшарила все карманы и не нашла ничего похожего на денежные знаки. Замучилась, денег не дают и, кажется, не дадут. Бегаю, сутяжничаю, занимаю по пятерке». Фаина Георгиевна взялась писать книгу, чтобы на гонорар издательства купить себе теплое пальто, но в итоге уничтожила рукопись.

«Кремлевку» называла «кошмаром»
— Она часто отказывалась от выгодных предложений работать на радио, в кино и жила на скромную театральную зарплату, — утверждает Борис Иванов. — По-моему, все тратила на прокорм своей собачки — дворняжки по кличке Мальчик. «Он у меня живет, как Горький на Капри», — повторяла Фаина Георгиевна, скармливая Мальчику буженину, лососину, которые оказывались в ее холодильнике. На собаку и домработниц уходили все ее средства. Звание народной артистки и многочисленные регалии так и не сделали ее богатой. Ордена она никогда не носила. Перед выходом на какие-то официальные мероприятия говорила: «Где мои похоронные принадлежности?» За десятилетие я видел ее в этих штуках всего два раза.
В восьмидесятые Раневская все чаще лежала в «Кремлевке», которую называла «кошмаром со всеми удобствами», а на расспросы о самочувствии пыталась шутить: «Спасибо, симулирую здоровье». Но горше всего было терять людей, которых она искренне любила. Театр уже не залечивал этих ран. От одних ролей она отказывалась сама, другие ей не давали. Актеры цитировали диалог Раневской с подругой Ниной Сухоцкой:
— Нина, я знаю, кого мне надо сыграть, чтобы получить Гертруду.
— Кого?
— Чапаева.
Бывало, Фаина Георгиевна жаловалась на одиночество, но сердилась, когда ее жалели. «Жизнь прошла и не поклонилась, как злая соседка», — написала Раневская незадолго до своей смерти.
НАДЕЖДА КЕЛЛЕР