Блокпост ненависти

Смогут ли его разрушить дети чеченских беженцев

Кремль утверждает, что в ближайшее время лагеря чеченских беженцев в Ингушетии закроются, а «проживающие там лица» вернутся в Чечню. По ряду центральных телеканалов даже прошли сюжеты, из которых следует, что процесс возвращения уже пошел. А совсем недавно самый крупный лагерь в Ингушетии — «Согласие» посетил президент республики Мурат Зязиков. Он клятвенно пообещал людям, что «никого насильно переселять не будут». Беженцы говорят, что в Чечне они опасаются за себя и детей, и отказываются возвращаться. Так что о «великом переселении» говорить пока рано. Лагерь «Согласие» на тот момент покинули лишь 18 семей. Но поехали они не в Чечню, а к родственникам в другие районы России. Наш корреспондент побывал на месте событий.

Карабулак. 20 километров от Назрани. Палаточный городок «Согласие». Сейчас здесь обитают около 3700 человек. Сколько среди них детей, не может сказать даже местный комендант. Но общеизвестно, что чеченские семьи, как правило, многодетные.
Вокруг административной палатки стоит пять передвижных кухонь, идет раздача горячей пищи. Возле тележек с зелеными баками все светлое время суток — непрерывные очереди за перловкой и гороховым супом. Мальчишка лет 12 просит прикурить... Кажется, дети повсюду. Бродят по улицам этого утопающего в грязи палаточного городка, возятся на пустыре вокруг лагеря. Или лежат на нарах в палатках, в каждой из которых в тесноте и духоте, как правило, от 20 до 30 человек.

Они забывают войну только под гипнозом

— Подавляющее большинство детей пережили бомбардировки, обстрелы, смерть близких, — говорит мне психолог из международной организации «Врачи мира» Хапта Ахмедова. — Это не могло не отразиться на их психике. Большинство ребятишек нуждаются в серьезной помощи.
С тринадцатилетней Фатимой психологи работают много месяцев. До сих пор она в тяжелом состоянии. Только над лагерем пролетит вертолет — девчушка бросается в палатку, бьется в истерике. А началось это еще в первую чеченскую войну. Бомбежка застала ее, тогда шестилетнюю девочку, на базаре в Грозном. Все разбежались, а она растерялась, осталась на месте и видела, как вокруг гремят взрывы и рушатся дома. От ужаса она порвала на себе кофточку...
Другой тринадцатилетний мальчишка видел, как выстрелом гранатомета разорвало на куски его друга. Малейшее напоминание об этом тут же переносит его в тот чудовищный миг, он перестает ощущать реальность и заново переживает все случившееся тогда. Раньше подобные приступы повторялись у мальчика по несколько раз в сутки. Теперь — реже. Психологи с помощью гипноза погружают его в транс, осторожно заставляют вспомнить, что было тогда, а затем представить себя наблюдателем события, которое происходит как бы на телевизионном экране. На последнем этапе мальчик воображает, как экран с ужасными кадрами тает, словно снег под дождем...
Еще один двенадцатилетний пацан постоянно видит один и тот же сон: его преследует вертолет. Он бежит, а за ним тянутся автоматные очереди и взрывы, которые вот-вот его настигнут. По мнению специалистов, часто повторяющийся сон такого содержания — признак душевного заболевания.
Четырнадцатилетняя Дагмара привела к психологам своего напуганного войной двенадцатилетнего братишку. Их отца убили еще во время первой чеченской войны. Дети до сих пор не верят в его смерть.
— Мальчик, тогда совсем маленький, был очень привязан к папе, — рассказывает Хапта Ахмедова. — В ту трагическую ночь они спали вместе в одной кровати. В дом ворвались вооруженные бородатые люди в масках. Положили всех, в том числе мальчика, на землю и приставили ему пистолет к голове. В ту же ночь захватили всех их родственников. Изуродованный труп отца позже нашли в горах. Ребенку часто видится во сне, что он находит в лесу мужчину, лежащего лицом к земле. Когда мальчик переворачивает человека на спину, то не может разглядеть лица убитого: оно полностью окровавлено. Он как бы старается «уклониться» от факта, что перед ним отец.
Интересно, что мальчик мечтал в свое время стать «комендантом в горах» и «командовать бородатыми людьми в косынках» (теми самыми, которые захватили его отца). В итоге они должны были взобраться «на самую высокую гору», после этого паренек в своем воображении убивал всех, а затем стрелял в себя и бросался в пропасть.
Месть и самоубийство — вот и все перспективы, которые были доступны этому мальчику до того момента, как с ним поработали психологи. Состояние его улучшилось, но о завершении лечебного процесса, разумеется, говорить рано.
— Сложно приходится и с его мамой, которую тоже привела сюда дочка. Женщина, наверное, впервые за многие годы испытала на себе теплое отношение посторонних людей, — рассказывает Хапта. — Во время трагических событий полностью потеряла веру в себя. Боится даже просить гуманитарную помощь...
Главное — вернуть детям ощущение светлой перспективы, — продолжает психолог Ахмедова. — Позади у наших маленьких пациентов — бомбежки, разрушенные дома, убитые родственники. Сейчас — нищета и унизительное положение беженца. А завтра — неизвестность. С огромным трудом мы пытаемся убедить детей, что жизнь не закончилась, что надо думать о будущем. Некоторые мальчики мечтают овладеть компьютером. Мы очень радуемся появлению в них такого интереса, стараемся развить его.

Горят российские дома и взрываются танки...

Простенькие рисунки местных детишек говорят о многом. Психологи используют их как так называемый «проективный тест». Эти, казалось бы, примитивные картинки, выполненные фломастерами и карандашами, отражают внутренний мир попавших в беду ребятишек.
— Девочки рисуют дома и мирную жизнь, которую утратили, — объясняет Хапта. — Пытаются полностью отвлечься от всех переживаний, связанных с бомбежками и обстрелами. А вот мальчики — в основном войну. Это важная терапевтическая процедура. Снова и снова изображая боевые действия, они как бы освобождаются от травматических воспоминаний. Да только вот беда: на большинстве рисунков горят российские дома и штабы, чеченские танки едут по Кремлю, гибнут русские солдаты... С этой мстительной агрессией бороться очень сложно.
— Иначе говоря, детям русские кажутся врагами?
— Русские как таковые — нет. Но есть образ человека в российской военной форме, к которому они испытывают ненависть.
— Как же это «вытеснить»?
— Вызвав жалость к солдату. Мы говорим: «Этот парень не сам поехал в Чечню, его послали. Если его убьют, мать будет плакать о нем так же, как плакала бы твоя о тебе...» Помню, мы собрали подростков и стали обсуждать эти темы. Большинство говорили, что ненавидят «федералов». И тут один мальчик вспомнил, как солдат накормил его, совсем голодного, банкой консервов. «Не все солдаты плохие», — сказал он. Этого простого человеческого факта оказалось достаточно, чтобы изменить мнение участников беседы...
Кое-чего удается добиться, посылая детишек в пансионаты России. Но они возвращаются обратно, проходят через блокпосты, которых немало и в Ингушетии, и в Северной Осетии. Десятилетнего Ахмата, скажем, по дороге из России в лагерь взял за голову омоновец и начал трясти: «Что, борода еще не отросла? А вырастет — боевиком станешь?..»
— Можно ли назвать этих детей потерянным поколением?
— Наоборот, дети, которые наиболее сильно пострадали, получив хотя бы немножко душевного тепла, начинают отрицать всякую агрессию. Например, один мальчик до войны мечтал стать военным. Насмотревшись ужасов и пообщавшись с нами, он заявил: «Я никогда не прикоснусь к оружию».

Девочки собираются стать врачами

Психологи пытаются вернуть детей к нормальной жизни и при помощи так называемой игровой психотерапии. Дети раскладывают кубики, рисуют, и в какой-то момент к ним подсаживается специалист. Постепенно разговор переходит на воспоминания. На следующий день мне довелось присутствовать на таком сеансе с девочками.
«Прорабатывалась» тема разрушенных родных жилищ. Одна малышка говорила о том, что ей жаль сгоревших игрушек, другая вспоминала о каком-то солдате-мародере, забравшем последние вещи семьи. Двенадцатилетняя Фатима Есиева с грустью рассказала о своем домашнем псе Амзате, которого пришлось оставить в руинах при бегстве из Грозного. Девочка боится, что, вернувшись в родной город, не найдет своего любимца. Поговорили о планах на будущее. Оказалось, что пять девочек из семи хотят стать врачами. Очевидно, такое решение — результат общения с медиками в лагере, которых здесь единодушно считают самыми добрыми людьми на свете.
— Чего вы хотите больше всего? — спрашивал я потом лагерных детишек.
— Мира, — отвечали они чаще всего.
Александр Маринин.
Карабулак — Москва.