Оригинал материала
Доживем до воскресенья
Слезы, которых не стыдно
Народ ему простил бы за Штирлица и Болконского, не говоря уж о ранних ролях, где он хорош, как Аполлон, любую разгульную личную жизнь, какие угодно тайные пороки, сонмы любовниц и тонны прочего компромата; но вот ничего. Только эта избыточная чистота и была его единственной проблемой: я однажды спросил Нонну Мордюкову о причинах их развода – как-никак самая красивая советская пара сороковых–пятидесятых.
– Молодые были, не умели ничего, – просто ответила она. – Он у меня первый, я у него первая. Какой он был муж – ребенок. Когда обижался – плакал.
То, что Тихонов расплакался, не поступив во ВГИК, и этим привлек внимание Бориса Бибикова, набиравшего курс, – общеизвестно, он и не скрывал этого. Мужественность в его облике странно уживалась с сентиментальностью, аристократ вообще не должен стесняться сантиментов, потому что тонкость чувств для него естественна. Многие ругали Болконского в исполнении Тихонова, сетовали, что не сыграл Смоктуновский, выбравший Гамлета в экранизации Козинцева, – а ведь Болконский такой и был: тонкокожий, во многом, если угодно, инфантильный.
Собственно, и Штирлиц при всей своей пресловутой замкнутости апеллирует к детскому в нас: ребенок, заброшенный в чужой мир, – самая глубокая матрица. Потеряться среди чужих, по-детски хотеть домой. Инфантильный старик в «Утомленных солнцем», несколько уже рамоли, впадающий в младенчество, – и необыкновенно трогательный Бог в рязановском «Андерсене», так жалобно говорящий: «Я люблю сладкое». Даже в его Тихоне из «Бесов» – недооцененном и сильном фильме Дмитрия и Игоря Таланкиных, упавшем, как почти все кино девяностых, в прокатную яму – была подростковая застенчивость. Взрослый человек во всей его кинокарьере был, кажется, один – Илья Ильич Мельников из «Доживем до понедельника», но и он, одинокий, жил с мамой и оставался для нее подростком, и в том, как он в первом же кадре стрелял сигарету у старшеклассников, было нечто неистребимо мальчишеское: «Он же как человек спросил, а не как учитель».
В СССР все были разведчиками…
Эту детскость он непостижимым образом сохранил, и потому так трудно было брать у него интервью.
Отвечал он серьезно и просто, как умные и чрезвычайно искренние подростки, и говорил о вещах, которые взрослому показались бы банальностью, но в его случае были куплены опытом и вызывали безоговорочное доверие. Он говорил о необходимости прожить жизнь героя, а не изобразить его. Может, потому он так мало работал в театре: в его характере было жить ролью месяцами, иногда годами, как в «Войне и мире» или «Мгновениях», а не перевоплощаться на три часа.
Он и в самом деле никогда не отделывался внешним рисунком: однажды попав в военный госпиталь и на вопрос о воинском звании ответив «оберштурмбаннфюрер», – он не так уж и шутил. Его Штирлиц, в сущности, был абсолютным актером, вжившимся в роль. Виктор Пелевин однажды точно определил природу невероятного успеха этого сериала – хотя это, ясное дело, лишь одна из причин: каждый в СССР был разведчиком. Говорил одно, делал другое, любил Родину и рвался к ней, а то, что вокруг, было не Родиной, а ужасной подделкой…
Кстати, в «ТАСС уполномочен заявить...» успех не повторился и повториться не мог: Тихонов не рожден был играть начальников. Это, кажется, единственная должность, которая ему не давалась: он даже в знаменитой «Любви с привилегиями» – лучшей, вероятно, своей поздней работе – играл советского сановника времен общественного и личного упадка. Сановника, согбенного годами и порабощенного любовью – не властителя, а впервые задумавшегося старика.
Может, он потому и снимался так мало в последние годы – здоровье позволяло, он следил за собой, – что ролей, в которых можно было найти хоть что-то детское, почти не осталось. Чистота ушла, а прочее было ему неинтересно.
Сколько ни расспрашиваешь друзей и коллег – воспоминания сводятся в основном к тому, что истово работал. Никаких смешных историй со съемочной площадки. Страшные истории – бывали: однажды, например, Бондарчуку требовалось, чтобы Тихонов сыграл бешенство. Два офицера зубоскалят по поводу австрийских военных неудач, а Болконский их пристыжает. На съемки этого эпизода Бондарчук извел месячный запас пленки, заставляя Тихонова вновь и вновь повторять сцену: оператор Петрицкий – и тот чуть с ума не сошел. «Ты сумасшедший!» – кричал Тихонов. «На них кричи!» – требовал Бондарчук. В картину все равно попал шестой дубль, но сняли двадцать пять.
Любимый анекдот про Штирлица
Он любил, между прочим, комиковать и прекрасно умел это, и в «Мичмане Панине» – тоже недооцененной, прелестной картине Михаила Швейцера – от души отрывался, изображая подпольщика, изображающего в свою очередь флотского недотепу. Тихонов недоиграл эксцентриаду – то, что ему удавалось по-настоящему. Чего-чего, а натужной серьезности в нем не было: он обожал анекдоты (хорошие, разумеется) и от души хохотал над историями про Штирлица. Особенно любил ту, где Штирлиц просыпается с похмелья и думает: «так, если я у наших, то я полковник Исаев, а если у немцев – то Отто фон Штирлиц». Тут входит участковый и говорит: «разве можно так нажираться, товарищ Тихонов!» Самое смешное тут было именно «просыпается с похмелья»: Тихонов практически не пил, о чем все были прекрасно осведомлены, а пресловутое напряжение, на которое так часто жалуются актеры, снимал работой на даче или рыбалкой, до которой был большой охотник. Любил он и футбол и болел за «Спартак», но на стадионе появлялся редко – все смотрели уже не на матч, а на него.
Сын не пережил отца
Была в его жизни трагедия – ранняя гибель одаренного и тоже очень инфантильного сына – Владимира: в нем была отцовская детскость и мягкость, но не было железной самодисциплины. Это был сын от первого брака, того самого, с Мордюковой, и вину за его жизнь, с детства переломанную, Тихонов ощущал всегда. Игорь Старыгин рассказывал, как Володя Тихонов учился в его классе, как Тихонова-отца вызывали в школу не столько для того, чтобы отчитать за проделки сына, сколько чтобы полюбоваться звездой: на экраны только что вышла «Оптимистическая трагедия» – помните матроса Алексея, который глядит на пустой бумажный лист и спасает женщину-комиссара чеканным: «Написано, как сказано»? Все женщины Советского Союза обмирали от спокойной, сдержанно-страстной тихоновской интонации: «Вот почему такая баба – и не моя?» Он был не очень-то органичен в этой брутальной роли, но отработал ее честно, на ней и стал признанным кумиром зрительниц. И когда Тихонов появлялся в классе, все – от среднеклассниц до завуча – сопровождали его восторженным шепотом: мужчина и тогда в школе был редкостью, да еще такой…
Человек с добрым лицом
Кстати, тысячи выпускников устремились в педвузы, посмотрев «Доживем до понедельника». А уж сколько народу он сманил в разведку! Мало того что Брежнев искренне поверил в Штирлица – сам Владимир Путин именно после «Мгновений», да «Щита и меча» с Любшиным, да «Варианта «Омега» с Далем устремился в разведку. И это, может быть, единственное негативное следствие триумфального успеха этой картины… хотя, если вдуматься, почему негативное? По крайней мере своих не сдает…
Тихонов никогда не преподавал, не обучал актерскому мастерству, но сделал нечто большее: он научил несколько поколений ориентироваться на самооценку, а не на внешний успех; слушаться совести, а не друзей или врагов. Его молчаливая сосредоточенность – таинственность ребенка, напряженно прислушивающегося к себе – оказалась привлекательней всех прочих жизненных стратегий и актерских масок.
Тихонов играл то лучшее, что было в советском человеке, и олицетворял это лучшее, и оно, как всегда, оказывается уязвимей отвратительного, которое при любых сменах строя чувствует себя отлично. Тем не менее оно обязано воскреснуть, потому что зло эффективно только на коротких дистанциях. Не зря именно «человек с добрым лицом», как обозначен Бог в сценарии Эльдара Рязанова «Андерсен. Жизнь без любви», приветствует воскресшего Андерсена в раю: кто бы, кроме Тихонова, не сфальшивил в этой роли?
Есть надежда, что многим еще детям – фильмы-то остались! – захочется быть, как он. Не разведчиком, как Штирлиц, и не князем, как Болконский, а человеком с добрым лицом, как Тихонов.
У кого-нибудь непременно получится.