Победить Кавказ культурой

Культурная экспансия на Кавказе была бы намного эффективнее военной. Не зря одной из своих задач советская власть считала формирование на Кавказе национальной интеллигенции.

Культурная экспансия на Кавказе была бы намного эффективнее военной

Если читатель думает, что культурной политики на Кавказе у нас не было, вот ему цифры. К концу 80-х на советском Северном Кавказе было десять государственных университетов (в начале 90-х университетами стали называть себя все институты, но к реальному качеству образования это уже не имело отношения). Исламских университетов там не было вовсе. А в 2000 году в одном только Дагестане действовало 13 духовных университетов (включая крупнейший в России Исламский университет имени имама Шамиля в Махачкале), 33 филиала исламских вузов и 136 медресе. Количество мечетей выросло в 10–15 раз. Советская власть, как известно, мечетей не строила. Она строила университеты, институты, НИИ – к 1985 году здесь насчитывалось 46 самостоятельных вузов и 14 филиалов, 63 НИИ, 42 научные станции... Количество НИИ сократилось на сегодня почти вчетверо…

Одной из своих задач советская власть считала формирование на Кавказе национальной интеллигенции. Делала она это вполне сознательно – на Кавказе, как и в любой архаической культуре, развито чинопочитание, и чем выше статус, тем неколебимее авторитет. Горцы чтили земляков, отмеченных верховной властью, – именно они были самой надежной опорой России на Кавказе.

Культурная политика началась с ликвидации неграмотности. Она возможна там, где есть своя письменность, а письменность большинства кавказских народов была создана в 20–30-е годы. Вспомним хоть цахурскую (составленную Генко и Джафаровым), чеченскую (вначале на латинице – Ошаев и Сальмурзаев, затем на кириллице – Яковлев), лезгинскую, лакскую, ингушскую (Мальсагов) – всего более 60 алфавитов. Справедливости ради заметим, что работу по созданию горских алфавитов начал еще в конце XIX века барон Услар, да и арабскими буквами те же лезгины и аварцы пользовались до революции вполне свободно, но эту письменность знали единицы. С начала двадцатых начинается насаждение латинского алфавита, а потом, с 1927 года, кириллицы; работает ВЦКНА – Всесоюзный центральный комитет нового алфавита. В 1900 году на тысячу кавказских мужчин было 182 грамотных (женщин – вообще 60; речь о русской грамоте – своей, напомним, еще нет). В 1939 году грамотность на Кавказе вплотную приблизилась к 90 процентам – без половых различий.

Правду сказать, советская власть раздувала масштаб местных литераторов: их книги никто не покупал, и талант многих состоял в умении найти хорошего переводчика на русский… Вряд ли сегодня кто-то станет перечитывать стихи лезгинского поэта Сулеймана Стальского, которого Горький поименовал аж «Гомером ХХ века».

Любимцем советской власти был и Гамзат Цадаса, народный поэт Дагестана (отец Расула Гамзатова, который говорил: «Если бы не переводы на русский, я остался бы поэтом одного ущелья»). Гамзат Цадаса начал свою карьеру как председатель шариатского суда, а закончил как депутат Верховного совета, куда его избрали за год до смерти. Он удостоился даже Сталинской премии (само собой, за «Избранное», включавшее поэму «Поздравление товарищу Сталину в день его 70-летия»). Разумеется, большинство кавказских поэтов, выращенных советской властью и поднятых ею на щит, ничего не внесли в поэзию. Байрам Салимов, Сугури Увайсов, Магомед Ахмедов – все эти имена мало что скажут нынешнему читателю, а ведь все они – народные поэты Дагестана, коих с 1934 года (времени учреждения этого высшего литературного звания) было в республике больше 100! На сегодняшнем Кавказе, сетовал Ахмедов на встрече с Хлопониным, нет ни одного литературного издания. Вообще. Ни на русском, ни на местных языках.

Елена Жупикова, подробно изучившая советскую национальную и культурную политику на Кавказе, утверждает, что бороться с исламом в той же Чечне было бессмысленно и опасно: «В 1924 г. в Чечне было 2675 мечетей, 38 шейхов, 850 мулл, вокруг которых группировались около 60 тыс. мюридов». К слову сказать, до 1928 года советская власть и с шариатом не боролась – Киров специально выступал на эту тему, практически легитимизируя шариат, «раз только такая форма суда доступна народу».

Борьба с национализмом была, и чем дальше, тем жестче, но никогда она не оборачивалась искусственной русификацией: местные языки развивались, книги на них выходили (в семидесятые – не менее сотни названий ежегодно), а в РСФСР для «национальных кадров» существовала зеленая улица специальных квот. Студенты могли сколько угодно роптать на поведение однокурсников-кавказцев, которые, кстати, тогда помнили приличия, ибо из МГУ могли и попереть, но результатом этой кадровой политики было то, что на 1980 год на Северном Кавказе было 1200 докторов и 15.000 кандидатов наук (и никак не меньше «остепененных» местных уроженцев проживали за пределами Кавказа – в Москве, Ленинграде и областных центрах). Можно спорить о том, насколько компетентны и полезны в народном хозяйстве были эти кандидаты, но террористами они точно не были. Комфортнее быть кавказским кандидатом наук, чем кавказским же смертником.

Пора назвать вещи своими именами: советская политика на Кавказе была не вооруженной экспансией, а культурной, и другого пути сегодня у нас нет. Точнее, он есть. Но ведет к Домодедово.