«После» будет, «если»…

Задача: встретить будущее с прямой спиной

Ощущение «будущего после» на самом деле — новая история. Раньше я не припомню такого, во всяком случае, из собственной практики. Думаю, это связано с тем, что прежде я, как и многие, мог что-то планировать, то есть наступление событий хотя бы в какой-то мере зависело от моей воли: после того, как я окончу школу; после того, как я женюсь, поступлю на работу в газету и так далее. Это были «события начала» каких-то позитивных процессов, а теперь мы больше ориентируемся на «события окончания» негативных процессов. Они так или иначе наступят, но когда именно и в какой форме, абсолютно никак от нас не зависит: после того, как кончится эпидемия, после ***, после смены власти в РФ, после Трампа…

В то же время затяжной характер боевых действий заставил нас или позволил нам вернуться к планированию в каком-то обозримом горизонте. Например, теперь я снова могу планировать уйти в этом году отпуск. Так не было в двадцать втором году, когда мы не знали, что произойдет завтра. Решающую роль, я думаю, играл тогда фактор ядерной бомбы, применение которой выглядело вполне реально, и в этом свете любое вообще ожидание будущего выглядело просто смешно.

То было для меня совсем новое и тягостное ощущение. Пока я не убедил себя в том, что именно в таком состоянии, не зная завтра, люди жили тысячелетия, а возможность что-то планировать появилась совсем недавно. Когда я проникался этим ощущением, оно было даже похоже на чувство свободы: в таком состоянии ты лучше понимаешь смысл молитвы.

Сегодня мы своего завтра на самом деле тоже не знаем, но у нас снова есть ощущение хоть какого-то управления собственной жизнью.

В этом смысле «после» имеет оттенок «если», это ожидание развилок и бифуркаций: после того, как изменится характер власти, например (если он изменится).

В то же время какие-то «после» мы можем пытаться предвидеть, чем мы (интеллектуалы) и занимаемся. Понятно, например, что экономика в жопе, и «после ***» не восстановится сама собой. Понятно, что у наших друзей в Киеве этой зимой был вариант «будущего после морозов», а наши отношения с ними и Европой испорчены на десятки лет, то есть это будет не одноразовое «после», оно будет тянуться и иметь долгосрочный характер.

Это вообще очень правильная идея для сегодня и сейчас: не составлять прогноз (тем более «научный»), а именно представить себе «будущее после». Здесь есть опасность выдать желаемое за более вероятное. Представление будет зависеть и от того, чего конкретно касается вопрос. В рамках «будущего после» можно спросить, вернется ли в магазины нормальный пармезан, а можно о том, вернутся ли уехавшие или развалится ли Россия.

Если говорить про наши тутошние элиты, то они подстроятся под любую власть, и это сделают буквально те же самые люди. Дальше сплошные «если»: если этот — то одно, а если тот — то другое. Любое разумное правительство (а оно, вероятней всего, придет на втором шаге после бифуркации) попытается заново наладить связи с Западом. Правда, теперь понадобится много времени, чтобы Запад России хоть в чем-то поверил. Это тоже долгое «будущее после».

Пока я не вижу точек, в которых Россия могла бы и хотела бы измениться. Оставаясь специалистом по судам и «правоохранительным органам», могу уверенно сказать, что спроса на перемены там нет, а потенциал сопротивления реформам, в случае проведения «сверху», огромен. Думаю, что положение в «министерствах и ведомствах» аналогичное.

В «народе» я сильно разочаровался — или все-таки раньше он был другой.

Он иррационально хочет мифологического прошлого (и это желание эксплуатирует власть), он не хочет никакого будущего, он его лишь покорно ожидает и старается заранее подстелить соломку где надо и где не надо.

Есть, конечно, некоторые явления, которые поддерживают надежду. Например, это наша Вика Артемьева, а ведь она, наверное, не уникальный (хотя и нечастый) случай. Да и мы все в нашей родной редакции, сумевшие сохранить себя в эти четыре года. (И, например, Панфилова, которая у меня на глазах начала с нуля очередную жизнь.) А также наши ребята, которые уехали и создали за бугром собственные новые полноценные медиа.

Но боюсь, что многие не вернутся, а критическая масса и так уже отсутствует, исчезла. Думаю, что как культурный феномен Россия свое отжила, а ни в каком другом виде она (как и любая другая страна) никому не интересна. Русские еще какое-то время останутся в ноосфере, а Россия — только в географии. Но это уже не о «будущем после», а просто о будущем.

Для меня вопрос о «будущем после» в некоторых случаях приобретает характер страха: что будет, «если», — например, кончатся деньги, я останусь без работы или мне пришьют «иностранного агента». Тогда я стараюсь вернуться к ощущениям двадцать второго года, жить, как будто завтра конец света, который надо встретить с прямой спиной, а если он снова будет отложен, то проблемы, которые возникнут, будем решать по мере их поступления.

Читая мои размышления, стоит помнить, что мне семьдесят два года, соответственно, многого «будущего после» я просто не увижу. Это, конечно, тоже влияет на мои представления. И в каком-то смысле даже положительно.