Сеанс самогипноза без разоблачения

Красноярская поездка Путина обозначила начало нового этапа «ралли вокруг флага»

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КОЛЕСНИКОВЫМ АНДРЕЕМ ВЛАДИМИРОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КОЛЕСНИКОВА АНДРЕЯ ВЛАДИМИРОВИЧА.

Вожди в авторитарных политических системах
хорошо понимают потребность в общих ритуалах
и предлагают новые формы политически окрашенных церемоний.

Эрих Фромм, «Психоанализ и религия», 1950

Президент приехал в Красноярск, цены на АЗС, сыграв роль крашеной травы к приезду генералитета, демонстративно упали, дети, участвовавшие в ритуале поклонения высшей власти, скандировали «Путин! Путин! Путин!» — почти как спикер Володин на закрытии сессии Госдумы. Такие теперь ритуалы самогипноза и манифестации сплочения трудящихся всех возрастов вокруг первого лица. Ритуалы уже скорее не авторитарной системы — вполне себе тоталитарной. При авторитаризме необходимости массового скандирования имени правителя нет.

Первое лицо в таких режимах обязано купаться в народной любви, получая для себя доказательства того, что она еще есть. Как правило, стоит режиму пошатнуться, от этой любви не остается вообще ничего, причем за одну ночь.

Купание красного коня всенародной поддержки происходит в тяжелые для руководителя моменты: так, после провала мятежа Пригожина, который показал всю легковесность и переменчивость народных предпочтений, Путин, несмотря на ковидные ограничения, вышел к людям в Дербенте, а затем в Санкт-Петербурге. Ему это было нужно, ему необходимы были хотя бы какие-то тактильные, а не социологические доказательства популярности, позволяющей сохранять «любовь», а значит — власть.

Не то же ли самое происходит и сейчас, когда мультикризис (психологический, демографический, финансовый, экономический, наконец, антропологический), спровоцированный всем известными событиями, подводит СВО то ли к стадии решительной эскалации, то ли периоду разочарования масс в своем руководстве. И снова нужна эта подпитка народной любви, пусть и от детей, которым еще долго предстоит жить при Путине, служить солдатами, работниками ВПК, операторами БПЛА и верными чиновниками, умеющими отрубать гражданам интернет, надзирать и подглядывать.

Можно было бы счесть эту поездку предвыборной, связанной с унылым, как и сама «партия», рейтингом «Единой России». Но, скорее всего, Путина это волнует мало, как и сам ритуал электоральных водных процедур.

Его волнует он сам и его рейтинги, испытывающие стагфляцию, хотя и несколько стабилизировавшиеся после падения, которое уверенно шло примерно с апреля 2026-го, после интернет-ограничений.

Красноярская ярмарка политического тщеславия проходила на фоне трагических событий как по ту сторону линии соприкосновения, иначе именуемой kill-zone, так и по эту. По-хорошему хотя бы по жертвам геленджикской трагедии должен был быть объявлен национальный траур. Но власть и само общество стали настолько нечувствительными, а состояние скорбного бесчувствия до таких степеней типичным, что событие — одно из многих, не говоря уже о фронтовых, — было сочтено рутинным.

Драма рутинизируется, нормализуется — если она постоянная, ежедневная. Это то, что Эрих Фромм в «Бегстве от свободы» называл «рационализацией разрушительности». Психиатры Джордж Энгель и Артур Шмале называли такое дистанцированное (от чужого и даже своего горя) состояние как «консервацию/избегание» (оно же описывается как «замереть/отрицать» — отрицать реальность, оцепенеть, чтобы выжить).

Власть, как и обычные люди, тоже избегает столкновения с реальностью и признания ее, пытаясь утопить собственную тревожность в ритуалах торжествующего единства и «нормальной» жизни («Лето в Москве», конечно, «апофигей» такого подхода).

Красноярск обозначил старт нового этапа «ралли вокруг флага» — не от хорошей жизни: надо взбодрить население, использовав для этого и детей. А население находится, судя по уверенно ползущей вверх кривой массовой тревожности, фиксируемой ФОМом, в мрачноватом настроении. От выборов не ждут вообще ничего, а от их окончания — военного положения.

Как бы эти «ралли» не оказались эмоциональной мобилизацией перед мобилизацией военной, которая, впрочем, может снести до основания остатки общественного договора государства и общества, предполагавшего вовлечение в военное состояние добровольно или на основе контракта. К тому же такого рода упражнения могут заодно обрушить и рынок труда, и перевести бензиновый кризис в энергетический — зиму и холода Кремль отменить пока не может.

Фетиш «безопасности», который власти все эти годы продавали населению, уже выглядит как издевка: на дачах в этом сезоне люди ночуют в обнимку с паспортами в ожидании худшего.

Даже у сознательно отказывающихся думать россиян может закрасться крамольная мысль — а может быть, речь-то идет о безопасности (без кавычек) пары десятков человек в этой стране? Фетиш «безопасности» привел к полному отъему прав и свобод у населения, тому самому мультикризису. И «безопасность» в такой интерпретации не предполагает мира и развития. Когда на первых относительно свободных польских выборах 1989 года пока еще правящая партия выступила с оказавшимся провальным лозунгом «С нами безопаснее», один наблюдатель заметил, что подобного рода реклама подошла бы производителю презервативов, а не участнику электоральной кампании.

Пока же сегодняшнюю кремлевскую политическую конструкцию спасают не столько ритуалы единства, в которые уже вовлекают совсем юное поколение по модели «Ленин и дети» и «Сталин и Мамлакат», сколько выученная беспомощность, предустановленная индифферентность, фантастического уровня адаптивность, а теперь и еще и фатализм населения, живущего не в ожидании Годо, но дрона.

Власти рассчитывают на возбуждение — еще большее, чем раньше, — «инстинкта оборонительной агрессии» (Э. Фромм). Но никто достоверно не знает, что может качнуть этот хрупкий баланс безразличия и агрессивно-осадного мышления: «ралли вокруг флага» воспринимается как прикольный летний фестиваль, а вот предполагаемая населением осенне-зимняя мобилизация на праздник не похожа, и потому может обрушить веру в необходимость жертв ради «безопасности». Одно дело обороняться от чужого дрона, другое — от собственного правительства.

* Признан властями РФ «иноагентом».