
Там радости нет никакой.
Даже с девушкой нельзя посидеть в кафешке, сходить на свидание. Тем более пойти с ней домой, переспать.
По понятиям чеченского общества, атеистов у нас нет. Геев нет. Добрачного секса нет. Все религиозные, один лучше другого: все стандартные — борода, короткая прическа. Одеты, как один, говорят, как один, делают, как один. Ни своего стиля, ни своего мнения, ни своего я. И всем должна нравится девушка в платке, и чтобы она была чуть ли не ангелом. Но не всем же такие нравятся, всем же нравятся разные».
Меня забрали силовики. Позвонили, сказали — выходи. Пока я одевался, они уже зашли в дом, дети их видели. Обычная военная черная форма, с оружием. Посадили в машину, опустили голову, повезли. Я до последнего не знал, в чем дело. Ничего не предъявляли.
Приехали в участок. Там были двое знакомых парней. Завели, стали спрашивать — гей я или не гей. Сказали, что они все знают. Я не гей, у меня есть семья, говорю. Я их никогда в глаза не видел, не знаю, что это даже такое, говорю.
Знакомый сказал, что он все рассказал им. У нас с ним был контакт. Он на них работал. Его запугали или что. Это был их человек.
Меня отвели в подвал. Начали бить. В тот же день.
Человек десять их было разных. Там много людей сидели, в камерах, не видно было.
Просто подвал, но сделали как камеры. Это неофициальная тюрьма.
Поднимали вверх — ну что, ты вспомнил? Нет. Опять вниз опускали. Так несколько раз. Потом током стали бить.
Больно. Но мне было больнее словами, чем руками, ногами, током. Обзывали по-разному: пидорасы, резать вас надо, убить вас надо, там будете гореть в аду и здесь жить не дадим.
Они заводили еще людей, хотели, чтобы мы их опознали. Я говорил, что не знаю.
Очень сильно били пластиковой трубой водопроводной, которая гнется, но не ломается.
У меня была разбита голова, глаз черный, сломаны ребра, гематомы везде.
Перестали кормить. Решили, что я тогда что-то расскажу. Периодически приходили и спрашивали — кого-нибудь вспомнил? Неделю ничего вообще не ел. Кости болели, слабость постоянная, судороги начались.
Когда я ходил молиться (они разрешали в комнатке у туалета), то мог втихаря воду попить.
Работники приходили к нам, как в зоопарк — смотрели в окошко железной двери, издевались. Заглядывали — о, голубого поймали. Хотя у них не было никаких доказательств. Они даже не знали — гей я, не гей. Ни фотографий, ничего.
Что я жить не достоин, говорили. Было очень больно.
Потом отпустили. Сказали никому ничего не говорить. «В любое время будь доступен». Я сказал: «Хорошо». И ушел домой.
Сказал дома, что через меня хотели найти человека. Никто не удивился, потому что такое у нас в Чечне часто бывает. Я потихоньку начал приходить в себя.
Через две недели где-то позвонил друг вечером: «За тобой едут, одного нашего общего друга забрали!» Я не дома тогда был. И тут же звонит жена, говорит, что приезжали военные очень злые, меня искали. «Что случилось? — спрашивает. — Что ты натворил?» Мне очень страшно стало. Испугался. Понял, что уже есть доказательства на меня. Если сейчас меня поймают — уже не отверчусь.
Домой не пойти не могу. Жене же не расскажешь почему. И пойти тоже не могу.
Начал что-то придумывать. По друзьям бегал.
Рассказал другу все. Он мне говорит, что слышал про ЛГБТ-помощь. Я сказал, что это очередная подстава. Но он сам за нас обоих обратился. Я отговаривал. Но через несколько дней нам уже прислали билеты. Это он все сделал. Я никак не мог на это решиться. Я знал, что если сделаю этот шаг, я уже не увижу свою семью. А если останусь — могут убить. Но друг меня убедил. Если останешься — лучше не будет. А так, может быть, когда-нибудь увидишь семью.
Уговорил жену, что уезжаю по работе.
Я почти год их не видел. Дети плачут по телефону — папа, папа.
Я так переживаю, что не могу из-за этого учиться, не могу сосредоточиться ни на чем.
Каждый раз, когда мне сообщение приходит от семьи, я боюсь его открывать. Не дай бог, что там. У меня паника не проходит.
Когда кто-то из ребят дает интервью, я боюсь, что они подумают, что это я дал, что я могу рассказать что-то про них. У меня руки связаны по локти. Я не могу ничего сделать. Я думал: если я уеду, все закончится. Никто никого не будет мучить, и все будет прекрасно. Но получилось не так.
Я говорю об этом только из-за того, что там осталось много пацанов в таком же положении. Ловля продолжается. Я надеюсь, что семья приедет ко мне, и я забуду об этих людях и об этой Чечне навсегда.
А пока Кадыров там — справедливости не будет.
Они не понимают, что все люди разные. Вот рука, пять пальцев на ней — они все разные же. Кто-то больной, кто-то гей, всякие есть… Этот мир, который они себе создали, нарисовали, — исламский шариат самый настоящий. Я же никого не насиловал. Это моя жизнь. Я не ору, что я такой. Я не хожу, не крашусь, митинги не устраиваю. Я живу своей жизнью, плачу налоги, работаю. Никому не мешаю. Нет же, пришли. В душу залезли. Поковырялись.
Здесь я себя чувствую намного комфортнее. Здесь меня не спрашивают, как ты оделся, зачем ты оделся. Никому дела нет. У каждого здесь своя жизнь. Какой ты национальности, какая у тебя ориентация, кем ты работаешь, как ты выглядишь. Никто свои права не качает, не кричит «ты должен!» Здесь никто никому ничего не должен. Есть закон — по нему ты должен жить. Остальное — как ты хочешь, твое дело.
А там изо дня в день — это не сделай, туда не сходи, это нельзя, то нельзя.
Радости там никакой нет. Там нельзя посидеть в кафешке с девушкой, сходить на свидание. Тем более пойти с ней домой, переспать. Если ты даже с кем-то договоришься, то, не дай бог, о тебе узнают: тебя заснимут, будут позорить и шантажировать. Все как пионеры ходят, как будто интимной жизни нет никакой. Если поймают — или тебя жениться на ней заставят, или опозорят на весь Кавказ.
Приходится жениться.
Молодежь едет в Нальчик, Пятигорск, Дагестан. Там ищут девушек, встречаются. Если есть возможность — со своими местными девушками выезжают туда. Но девушки боятся. Нельзя. Все должны быть в платках, в хиджабах дома у себя сидеть. Парень с девушкой уединиться не может никак. Не говоря уже о том, чтобы парень с парнем.
Раньше хоть вечеринки были. По-нашему — синкъерам. Где собиралась молодежь, лезгинку танцевали, общались девушки с парнями. Сейчас и это запретили. Все религиозные стали. Типа это не подобает мусульманам.
Девушки сейчас сидят в интернетах, парни сидят в интернетах. Кто-то в Сирию потом уезжает, у кого-то любовь по переписке. Сидят, дрочат по углам. Так и есть. Первые места по порнухе занимает Чечня и Дагестан. Конечно, у кого есть возможность, они едут на машинах в другие регионы, отдыхают там и возвращаются. Пар выпустят и приезжают. Чистые и святые.
Если даже алкоголь запретили, что говорить о другом. Позволили продавать два часа — с 8 до 10 утра. При этом в магазине сидит мулла, и если чеченец придет, он начинает ему проповеди рассказывать. Вот ты купил, а это харам, тебе нельзя, ты будешь гореть. Поставили такого мужика, да.
И молодежь вся села на лирику, тропики. Это психотропные таблетки. Пьешь — и тебя два дня штормит. Тропиком (для глаз вообще это) догоняешься. Портят молодежь. Если раньше ты мог выпить, выспаться, пойти утром на работу, то после таблеток ты ненормальный, сразу зависимость, здоровье ухудшается. По мне, пускай бы они пиво пили лучше.Здесь все доступно — и ты этого даже и не хочешь. А когда все запрещено, тебе хочется.
По понятиям чеченского общества, атеистов у нас нет. Геев нет. Добрачного секса нет. Хотя все это есть. Все религиозные, один лучше другого: все стандартные — борода, короткая прическа. Одеты, как один, говорят, как один, делают, как один. Ни своего стиля, ни своего мнения, ни своего я. И всем должна нравится девушка в платке, и чтобы она была чуть ли не ангелом. Но не всем же такие нравятся, всем же нравятся разные.
Когда первый раз у меня это произошло, я очень себя ненавидел. Когда я понял, что я сделал, мне хотелось сжечь себя, я мылся, мне хотелось смыть себя.
Потом я думал, что мне надо больше с девушками общаться. Я менял голос, мне не нравился мой голос тонкий, моя походка, манеры. Я параллельно двух девушек себе завел. Но меня все равно к парням тянуло. Потом я думал, что если я женюсь, то брошу и забуду это. Женился. С женой все было хорошо. Но все равно тянуло к парням. Были контакты. Потом я думал: если я ребенка заведу, то это закончится. Я боролся всю жизнь. Я думал — это болезнь. Но она не проходила. Появился ребенок — все равно тянуло. Я знаю, что это не моя вина. Это болезнь или природа. Я с этим немало боролся, чтобы этого не было. Хотелось умереть, хотелось повеситься.
Все, что было можно сделать, чтобы избавиться от этого, я сделал. Но не помогает. Это моя жизнь. Я ничего не могу с этим сделать. С женой мне хорошо, я ни в чем никогда не ущемлял свою семью. Но у меня есть вторая жизнь. Жена не знает обо мне. Я всячески скрываю. Человек, который живет со мной много лет, рожает моих детей, если она не знает о моей ориентации, откуда могут знать люди, которые меня преследуют? Они залезли в мою душу. Какое право они имеют лезть в мою жизнь и распоряжаться ею?
Если бы я жил здесь — я бы не женился.
Здесь этих страданий в моей жизни не было бы.
Сейчас впервые в жизни я перестал бороться. Я знаю уже, что мне от этого никуда не деться. Я такой. Я терпел — и год терпел, и два терпел, и три терпел. И все равно это вылазит каким-то образом. Сейчас я плюнул. Пусть буду какой есть.
Там я потерял бы семью, потерял бы всех близких, друзей, уважение, у меня бы авторитет упал ниже плинтуса. Я стал бы никто и ничто. А здесь меня принимают как есть. Я могу жить без маски. Своей жизнью. Могу себе позволить себя.
Я всегда думал, что люди здесь страшные. Но они первые протянули нам руку помощи. И ни разу за это время я не почувствовал, что мы тут лишние. Здесь любая твоя прихоть, любая фантазия и желание доступны и не осуждаются. Это твоя личная жизнь. Никто тебя не осудит. Ко всем тут толерантно относятся. Тут все свои. Никто тут тебя не обидит. Наоборот — улыбнутся, чем могут, помогут — и извинятся десять раз еще при этом. Спокойно тут.
Подать заявление на них… Там никогда не будет справедливости. Даже если кого-то накажут, то сами люди никогда тебя не примут и не скажут: вот человек действительно пострадал, он достоин уважения и поддержки. Если ты гей — ты второй сорт, твои же родственники не поймут, зачем ты написал заявление. Сделав это публично — ты опозорил свой род. У нас в Чечне своей кодекс ответственности. Со старшего всегда спросят — почему ты не уследил за своим человеком. Нет такого, что ты мой брат, но у нас отдельная, своя жизнь и мне на тебя по фигу. Все друг за друга отвечают. Даже если не общаются между собой. Разорвать это невозможно никак.