
Я очень скучаю. По родине — нет. По родным.
Я рассказал все матери. Она знает. Я все сказал. Вначале она была не совсем готова, пыталась меня вразумить. Но со временем она успокоилась. И у нас с ней теперь свои секреты.
Но я категорически исключаю возможность другим родственникам рассказать. Потому что я знаю — к добру это не приведет. Я не могу утверждать, что меня убьют, зарежут или что-то там. Потому что ни один адекватный родитель своему ребенку такого не пожелает. Я просто уже привык, что никто не знает».
Один за одним стали пропадать мои друзья. Я не мог понять, что происходит. Нас было человек шесть-семь — и все перестали отвечать. Из нашей общей группы повыскакивали. И потом мне начали писать. Мне не угрожали, но очень подозрительные эсэмэски стали приходить. Где ты? Когда приедешь? Мои друзья знали это все, мы круглыми сутками на связи были. Слава богу, у меня хватило ума поменять номер. Я сидел и молил бога, чтобы никто меня не искал. Я просто ждал чуда, что ребят отпустят, и это успокоится, и все будет хорошо.
Друзей отпустили, и они все уехали.
Я видел в Интернете, что это продолжается, и моя очередь тоже настанет. Была весна, я понял, мне нечего терять. Я либо спасаю себя и тем самым осуществляю свою мечту, либо я остаюсь и каждый день живу с этим страхом до конца дней. Я обратился в ЛГБТ-сеть.
Я могу сказать, что до этого я никогда не жил, и только эти последние несколько месяцев здесь я живу.
Здесь мне спокойно. Я нашел свободу. До этого много чего меня тормозило. Беспокоило. Не потому, что я был трусом. Но я зависел от общества. От мнения людей. Тут я не завишу от него. Мне сейчас даже кажется, что если бы я обратно попал туда, откуда я приехал, то теперь я все-таки нашел бы в себе силы наплевать на это мнение. И делать то, что я хочу. Я на многие вещи поменял взгляды.
Я скрывал всегда. У меня была двойная жизнь. Мне до 17–18 лет казалось, что я один такой на свете. То есть я не имел понятия, кто такой гей, голубой. Мне казалось, что я один такой непонятный. Потом соцсети появились в моей жизни, я понял, что я такой не один и что в республике их много. Это было очень радостно, что есть люди, такие же, как и ты, и готовые тебя понять. Это большое счастье.
Здесь все поменялось. Я полюбил себя здесь.
Я просто решил для себя — я не буду себе отказывать, ограничивать и пытаться кому-то что-то доказать, перед кем-то пытаться быть хорошим. Я хочу быть тем, кто я есть. Неважно — гей, натурал. Я хочу быть именно тем человеком, которым я являюсь. И здесь я могу идти по улице, не оглядываясь. Не боясь, что кому-то не понравится, как я одет, или моя прическа, или что-то еще. Я знаю, что мне вслед никто не смотрит. Никто мне не будет говорить, что я не такой.
Я очень скучаю. По родине — нет. По родным. Я рассказал все матери. Она знает. Я все сказал. Вначале она была не совсем готова, пыталась меня вразумить. Но со временем она успокоилась. И у нас с ней теперь свои секреты.
Но это не послужит ни в коем случае поводом, чтобы я вернулся назад. Потому что мне главное знать, что они живы, здоровы, и они у меня есть. Я знаю, что они меня так же любят, что я их сын, их брат. Пусть я не смогу поехать к ним — они смогут приехать ко мне.
Но я категорически исключаю возможность другим родственникам рассказать. Потому что я знаю — к добру это не приведет. Я не могу утверждать, что меня убьют, зарежут или что-то там. Потому что ни один адекватный родитель своему ребенку такого не пожелает.
Я просто уже привык, что никто не знает. Привык не делиться, жить с этим. И не искать в ком-то поддержки или понимания.
Я хочу самосовершенствоваться. Хочу добиться чего-то. Я не хочу сейчас бегать и искать отношений. Я хочу, чтобы он меня нашел. Если эта любовь у меня появится, я с уверенностью могу сказать, что я готов буду вступить в законный брак.
Очень сильная перемена у нас произошла. И мы не до конца еще поняли, чем заниматься. Сейчас это глубокое изучение языка. Я хотел бы начать работать в социальной сфере. Здесь тема волонтерства и социальной поддержки очень распространена. Люди здесь отзывчивые. Я уверен, что это мое.