
Я знаю настроения людей в республике.
Но никто не может собраться и о чем-то заявить. Страх. Кто бы туда ни пришел после Кадырова — он по-любому будет мягче. У людей будет хоть какая-то возможность сказать о том, что их не устраивает. Я не думаю, что этот режим соответствует чеченским традициям. Он, наоборот, их притупил, люди стали трусливыми. Раньше чеченцы всегда говорили прямо своим руководителям о том, что их не устраивает.
Меня не били, лишь дважды ударили. Потому что меня оскорбляли — и я начал в ответ оскорблять. В этот момент в комнату зашел человек, который был знаком с моей семьей, в гости приходил. Он был главнее этих, сказал, чтобы меня не оскорбляли. Он говорит: «У нас есть все на тебя, и нет смысла отрицать». Я тогда подумал: все кончено, и об этом узнает моя семья. У меня такая семья — они никогда не примут. Когда все началось, эти облавы, я разговаривал с мамой, просто хотел проверить. Я говорю: ты слышала, что в Грозном начали задерживаться якобы геев? А она говорит: правильно делают, лучше бы их всех убить. После этих слов то, что было у меня внутри… «Ты не понимаешь, мама, что ты говоришь… На самом деле, ты просишь, чтобы твоего сына тоже убили».
В общем, этот человек предложил мне сотрудничество. Обещал, что они все это оставят в секрете, если я буду на них работать. Попросил знакомиться с парнями и выдавать им информацию. Я был сильно напуган. Я сказал: «Я все сделаю, если они сохранят мою тайну». «Без проблем, — говорит, — это все будет. Ты, главное, завтра утром с паспортом приходи сюда, и я тебе новый телефон дам». Он вел со мной беседы все это время. Что это неправильно, что я являюсь сыном человека, который ему небезразличен, а если на моем месте был бы другой, он бы так просто не сидел, его бы до смерти избили.
Потом меня отпустили.
Я понимал, что если я пойду с паспортом туда, то я никогда не смогу никуда уехать. Я прекрасно понимал. Я сказал родным, что мне срочно надо в Москву по работе. Попросил у друга денег, купил билет до Москвы. И по приезду связался с ЛГБТ-сетью. Началась моя эвакуация.
Видимо, один мой знакомый сдал меня. Хотя я не уверен до сих пор, что это именно он. Он мне писал накануне: удали меня отовсюду. Сам удалился из сети, удалился из инстаграмма. И потом я узнал, что его забирали, его пытали.
Я знаю, что он выбрался и уехал в Москву потом, но связался ли он с ЛГБТ-сетью, я не знаю.
Для меня было важно просто уехать в безопасное место. Для меня не было разницы, куда именно. Просто чтобы хотя бы сейчас жить спокойно. Не так, как я жил в Чечне, постоянно боясь, что меня вот-вот возьмут, обо мне станет известно, надо мной будут смеяться, меня будут осуждать, потому что я не такой, как все. Здесь абсолютно все по-другому. Я всем нутром чувствую: это место мое. Я очень сильно изменился. Я все время пытался играть человека, которым я не являюсь абсолютно. И я сам один только знаю, насколько это было тяжело — постоянно носить эту маску. И здесь она сама сошла, наверное. Я начал понимать людей, кто есть кто. Я наконец-то чувствую себя свободно в безопасности. Энтузиазма, чтобы развиваться к чему-то, двигаться дальше, у меня здесь больше. А в Чечне я был как серая масса, которая понимает, что абсолютно нету никакой перспективы в жизни. Есть только страх.
Я сказал родным, что я уехал по работе. Со временем я придумаю что-то еще.
На самом деле, я ловлю себя на мысли, что мне хотелось бы, чтобы они узнали все. Уже находясь здесь, я стал чуть-чуть смелым. Они все равно не убьют меня здесь. Я всегда был душой семьи для родителей и близких. И я хочу дать им понять — и посмотреть, примут они меня или нет. И если примут — я буду рад. А если не примут — мне станет легче. Если вы меня не принимаете таким, то мне тоже это не нужно. Потому что всю свою жизнь я посвятил тому, чтобы угодить своим родителям. Чтобы они мною гордились. Я тоже хотел прогуливать уроки, хулиганить, курить, как мои сверстники, но я это не делал из-за моей матери, потому что она хотела видеть меня отличником, хорошим парнем, примерным. И я был таким, хотя мне этого не хотелось.
Я старался, чтобы все было хорошо. Им. Чтобы они видели своего сына, как они думают, счастливым. Хотя они понятия не имеют, что со мной происходило все это время. Они даже на секунду, на самую малость не представляют, что я перенес.
И если они сейчас узнают, они не задумаются, через какую боль пришлось пройти. Они просто будут осуждать. Им ничего больше не остается. Потому что это Чечня.
Мне сказали, что тот человек приходил через два дня, спрашивал меня. Но ничего не сказал. Я был уверен, что он все скажет семье. И сейчас, общаясь с мамой каждый день, я жду, что она спросит у меня. Но она не спрашивает. Наверное, если бы она догадывалась, она бы спросила.
Отцы в Чечне обычно очень строги к сыновьям. Редко бывают отцы, которые позволяют себе шутить с сыновьями. С дочкой бывают ласковыми и нежными, но не с сыновьями. Обязательно отец должен много времени проводить с сыном, чтобы он вырос настоящим мужчиной. Но мой отец мне мало времени уделял. Он мало делал для своей семьи. Были скандалы, ссоры и драки. Я каждый день вспоминаю все это. Как он будил меня в три часа ночи и заставлял драться с моим братом. Он говорил нам драться, а я не хотел, было жалко брата. И я получал от отца по шее. Мама очень много плакала. Я удивлялся, как в человеке может быть столько слез. Я не могу это простить. Но и он плохо пытается извиниться.
Я хотел бы оказаться здесь по-другому, самому приехать, а не чтобы меня забрали, оскорбляли, били, и я вынужден был бежать.
В моем тейпе была девушка, и однажды ее просто не стало — и никто не ищет ее, никто ни о чем не спрашивает. Просто девушка не с тем общалась, не там погуляла с парнем разок. Это стало известно. То есть это касается даже традиционных пар. Потому что на эти ценности все сильно зациклены. А моя тема — это нереальная дикость вообще. Я не представляю, что в моей семье отнесутся ко мне лояльно. А то, что меня убьют, могу представить. Не мой отец. Родственники из нашего тейпа, я знаю несколько человек, которые к этим вещам очень строго относятся. И пятно со своего рода — они его смоют кровью. Я знаю, что многие люди, которым приходится убить своего родственника, на самом деле не хотят этого, но они должны. А потом им приходится мириться с этим и всю жизнь с этим жить.
Я знаю настроения людей в республике. Но никто не может собраться и о чем-то заявить. Страх. Кто бы туда ни пришел после Кадырова — он по-любому будет мягче. У людей будет хоть какая-то возможность сказать о том, что их не устраивает. Я не думаю, что этот режим соответствует чеченским традициям. Он, наоборот, их притупил, люди стали трусливыми. Раньше чеченцы всегда говорили прямо своим руководителям о том, что их не устраивает.
Чеченцы будут мстить Кадырову. Очень много семей пострадали от него, много без вести пропавших, много кого забирали из дому. И люди говорят, что ему некуда бежать. Видимо, он поэтому пытается подружиться с арабскими правителями, — чтобы бежать туда. Все недовольны им, абсолютно. Но говорят: «А что нам делать?»
Чеченцы хорошие на самом деле. В принципе, большинство, особенно молодежь, готовы толерантно относится к геям в своей среде. Но старшее поколение и радикальная молодежь вообще не могут смириться с этим. Я как-то проводил исследование для себя, заходил в разные группы в социальных сетях и говорил об ориентации и национальности, общался с людьми, мне было интересно, как они к этому относятся. И больше было доброжелательного отношения. «Мне без разницы», — они говорили.
Но были и те, кто писал: «Я сейчас приеду, зарежу тебя, закопаю живьем!» Но такие будут всегда.
Я долго пытался откреститься от себя, убеждал себя, что это просто непонятное, ненастоящее чувство. Что я не должен быть таким. Я пытался общаться с девушками, гулять, встречаться, дарить подарки, влюбиться. Один раз это даже очень сильно получилось. Но все приходило к тому, что я понимал, что я не могу. Я ни с кем до 19 лет не встречался. Я очень боялся и боролся. Эта борьба всегда была, до последнего года. Я пытался не обращать внимания на то, что я хочу. Заваливал себя работой, чтобы ни с кем не общаться. И не думать об этом.
И только здесь это все во мне успокоилось.