Оригинал материала
«Ему не до нас»
Как россияне объясняют сами себе, зачем они обращаются к Путину и что они чувствуют потом
Рисунок: Петр Саруханов / «Новая газета»
18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ИНТЕРНЕТ-ИЗДАНИЕ «НОВАЯ ГАЗЕТА» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ИНТЕРНЕТ-ИЗДАНИЕ «НОВАЯ ГАЗЕТА»
«Уважаемый Владимир Владимирович!» — с этих слов начинаются миллионы писем, петиций и видео в соцсетях. Далее следует что угодно, но чаще всего просьба: защитить от обстрелов, сохранить больницу в селе, отремонтировать водопровод — со всем этим люди идут к президенту. В стране уже много лет как сформировался феномен: массовое сознание полагает, что справедливости можно добиться только у главы государства.
Это поверье на руку персоналистской власти: если люди считают, что защитить их может только один человек, они будут его поддерживать. Потому государство культивирует такие отношения — например, посредством «Прямой линии», в ходе которой вся страна видит, как после жалоб населения и президентского гнева в режиме онлайн увольняются чиновники, возбуждаются уголовные дела и прокладываются дороги к отдаленным деревням.
Проблема, однако, в том, что в большинстве случаев всё происходит иначе: никто не стучит кулаком по столу и справедливость не наступает. Даже апрельское обращение блогера Виктории Бони, собравшее более 20 млн просмотров и 1,7 млн лайков, не привело ни к чему: мазутное загрязнение в Анапе, о котором она говорила, не убрали, но открыли пляжи для купания; соцсети не разблокировали, а скот у фермеров начали изымать не только в Новосибирской области, но и в других регионах. А ведь этот крик души, в отличие от многих попроще, в Кремле не только видели, но даже комментировали — пресс-секретарь президента Дмитрий Песков заявлял: «Это весьма резонансные темы, по ним ведется большая работа, задействовано большое количество людей, это все не оставлено без внимания».
Результат не заметен. Если не сказать, что он отрицательный.
Тем не менее и до, и после Бони тысячи и тысячи россиян писали и пишут президенту письма, публикуют обращения к нему в соцсетях, надеясь, что на них-то он обратит внимание.
«Новая газета»* узнала у людей, просивших президента о чем-либо, зачем они это делали, на что рассчитывали, чего добились и что сейчас думают об этом поступке.
«В Грайвороне, думаю, на Путина больше никто не надеется»
«Мы, жители Грайворонского округа, пытаемся докричаться о том, что мы часть России! Мы хотим сообщить Вам, что вот уже более 13 месяцев наш округ находится под ежедневными ударами ВСУ. Жители, которые имеют возможность уехать, — покидают свои дома» — такими словами в июне 2024 года начали свое обращение к президенту более 2000 человек из белгородского приграничья. Они просили главу государства обеспечить безопасность, дать жилье тем, кто потерял свои дома, и помочь с арендой квартир в других регионах тем, кто хочет уехать от обстрелов.
Ничего из этого исполнено не было.
— Остались те же меры, что и были с 2022 года. Людей переселяют только из отдельных сел, которые решают закрыть. Там просто отрубают электричество и все коммуникации, закрывают магазины, аптеки и т.д. — жить становится невозможно, поэтому люди, конечно, соглашаются уехать. Кого-то отправляют в пункты временного размещения, кому-то платят компенсации за съемное жилье — 20 000 рублей в месяц или 40 000 для многодетных, — говорит Илья Н. Он был одним из тех, кто оставил подпись под обращением. — Но при этом ты не можешь арендовать квартиру в другом регионе — компенсацию не дадут. А в Белгородской области прилетает сейчас везде. В тех районах, где хоть чуть-чуть потише — например, в Старом Осколе, — аренда квартиры уже стоит дороже 20 000. И поди найди там работу — пока со всем разберешься, останешься на улице за неуплату.
Еще хуже, замечает Илья, что переселяют людей только из тех сел, которые включены в список опасных. Большинство подписавших обращение к Путину были из самого Грайворона, где жить, по мнению властей, можно.
— А у нас ведь каждый день что-то летит. Каждый день или стреляют, или взрывается. Каждая третья квартира, наверное, пустая, —
добавляет Илья. — Только сегодня беспилотник на дом упал.
Деление на опасные и «безопасные» населенные пункты в Белгородской области действительно очень условное. Они могут находиться буквально через дорогу друг от друга, как, например, села Козинка и Глотово: дома по правую руку — козинковские, в них жить нельзя, опасно, село расселено, а в 30 метрах по левую руку — глотовские, тут жить якобы можно.
Илья говорит, что в феврале 2022 года он искренне поддержал боевые действия и даже поссорился с соседями, которые переживали за живших в Харьковской области родственников. Думал, что гражданские не пострадают ни там, ни там. К 2024-му эта иллюзия исчезла, но оставалась надежда, что своих-то людей страна обезопасит.
— Мы обращались в местную администрацию и в правительство области с просьбой о переселении. Но помощи не было. Единственное, что кинули, — единоразовую выплату в 10 000 рублей для тех, у кого пострадало жилье. Это что такое? Даже говорить не хочется. Но надежда на президента все-таки оставалась — мы, правда, думали, что он не знает, что тут происходит.
Можно, конечно, над этим смеяться, а я и сейчас думаю, что не знает, — но уже не потому, что не слышал или его кто-то обманывает, а потому, что ему не до нас или не интересно. Просто прочитал как очередную новость — и забыл.
Обращение грайворонцев в приемную президента попало, но ответ оттуда людей, по словам Ильи, шокировал. «В связи с тем, что в Вашем заявлении отсутствуют сведения о рассмотрении поставленного в обращении вопроса Министерством РФ по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий, в компетенции которого входит его решение, для обеспечения получения Вами ответа по существу поставленного Вами вопроса Ваше обращение направлено в Министерство РФ по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий», — говорилось в документе.
— Какое, блин, МЧС? — даже спустя два года после получения ответа мужчина не перестает удивляться. — Вы — администрация президента, выше вас вообще никого нет. И вы просто спихиваете нашу проблему нижестоящему ведомству? Которое что должно сделать: денег нам дать на аренду жилья? От обстрелов защитить? Что именно здесь относится к обязанностям МЧС?
Одновременно с обращением к президенту, рассказывает Илья, грайворонцы подписали и другое — к министру обороны Андрею Белоусову. Его просили усилить снабжение армии антидроновым вооружением и «отодвинуть» ВСУ от границы Белгородской области.
— В итоге «антидроновым вооружением» снабдили нас самих, — иронизирует грайворонец. — Обнесли школы, больницы, поликлиники во всех городах сетками. Так, будто это решает проблему. А люди как гибли, так и гибнут.
Со схожими просьбами к президенту обращались и жители других обстреливаемых населенных пунктов — шебекинцы, белгородцы, куряне. Жители приграничных районов Курской области, эвакуированные в 2024 году после захода ВСУ, записывали обращения к президенту неоднократно — с просьбами выдать им обещанные сертификаты, на которые можно купить жилье на новом месте. Одно из последних было отправлено в августе 2025-го. «Уважаемый Владимир Владимирович! Вы неоднократно говорили, что власти должны дойти до каждого человека, оказавшегося в тяжелой ситуации, и в первую очередь — решить проблему с жильем. Но на деле всё обстоит наоборот. Вот уже второй год как мы остались без жилья и скитаемся по ПВР и съемным квартирам. От нас отмахиваются всеми правдами и неправдами, как от назойливых мух», — рассказывали люди. Спустя полгода ситуация так и не изменилась, а в августе 2026-го жителям приграничья и вовсе предложили брать ипотеку, правда — под льготные 2%.
Илья признается: если бы он знал, чем закончится обращение, то не стал бы этого делать — «только время терять».
— Единственное, что я из этого извлек полезного, — понимание, что какую бы кашу ни заварили, расхлебывать ее простой человек должен сам. Если бы я это знал сразу, то еще в 2022-м собрал бы вещи и поехал под Тулу, где сейчас живу. Я сюда переехал уже осенью 2024-го — когда стало понятно, что никакого нормального отселения из Грайворона не будет. Созвонился с армейским приятелем, у которого здесь небольшой магазин. Он дал мне работу — снять квартиру и поесть хватает. В Грайвороне, думаю, на Путина больше никто не надеется — остаются только те, кто уж совсем уехать не может: у кого ни знакомых, ни денег. Ну и старики.
«Первый шаг в гражданское общество»
Но порой никакого расчета на помощь со стороны президента у обращающихся нет изначально.
«Мы, жители Королева, Мытищ, Москвы, просим вас защитить «Лосиный остров». Через него собираются построить дорогу, которая нарушит миграцию животных. Требуем рассмотреть альтернативные варианты прокладки трассы и прекратить издевательства над людьми. Мы здесь отдыхаем и дышим, это наш кислород» — с такими словами к Владимиру Путину в январе 2025 года обратились защитники единственного в московском регионе национального парка.
Идею проложить автомагистраль по «Лосиному острову» власти объяснили стремлением разгрузить выезд из Королева в сторону столицы. Но проект изначально встретил сопротивление со стороны местных жителей и экологов. Люди были обеспокоены рубками, опасностью для животных и разрушением любимого места отдыха.
Впоследствии они еще не раз записывали послания главе государства. При этом, по словам королёвской активистки Кристины, реального вмешательства президента инициаторы не ожидали.
— Мы понимали, что он это не увидит, а если и увидит, то ему неинтересно, — объясняет активистка. — Но расчет был иным. Если ты пытаешься добиться справедливости в нашей стране, то важно действовать сразу по всем фронтам: и писать чиновникам — причем чем больше обращений, тем лучше; и устраивать уличные активности — в защиту «Лосиного острова» проходили одиночные пикеты; и обращаться к экспертному сообществу, чтоб оно давало свою оценку; и идти в суды; и как можно больше говорить о волнующей тебя проблеме в сети.
Одной из активностей защитников «Лосиного острова» стала массовая подача обращений в приемную президента на Ильинке.
— Сами по себе письма, которые были у нас в руках, может, и не имели особой значимости. Но когда в центре Москвы у приемной президента собираются сотни человек, это привлекает внимание прохожих и СМИ — приезжают корреспонденты, начинают снимать, расспрашивать — и вот ты уже во всех новостях, и кто-то во властных кабинетах озабочен,
— рассказывает активистка. — С видеообращениями к президенту всё то же: сами по себе они мало чего стоят, но когда они расходятся по сети — о проблеме узнаёт много людей. И кто-то даже присоединяется к твоим требованиям.
У феномена обращений к Путину, отмечает Кристина, есть одна важная особенность: их можно организовывать в формате уличных акций, но при этом в глазах людей они «декриминализованы» — в отличие от митингов или пикетов.
— Поэтому на них приходят те, кто на настоящий протест не вышел бы. Но эти люди вместе с остальными — просто своим присутствием — заявляют о несогласии с решениями чиновников, — объясняет Кристина. — И я бы сказала, что в современных реалиях подобные акции, если они достаточно многочисленны, — один из немногих оставшихся легитимных способов давления на власть. А некоторые участники таких обращений потом вовлекаются и в другие активности.
Дорогу в «Лосином острове», правда, все равно проложили. По предположению Кристины, противникам проекта не хватило как раз массовости.
— Даже на обращения к президенту нас выходило 50–100 человек, а нужно было 5000. К сожалению, почти всё, что происходит в нашей стране, становится возможным из-за того, что большинству людей все равно. Или даже не все равно, но они пассивны и не готовы ничего делать. У нас был опрос среди жителей Королева, Мытищ и их окрестностей — совершенно случайных людей. Больше 700 человек высказались. И оказалось, что 94,6% из них считают, что дорога через национальный парк — это плохо. Им было жалко животных, которые теперь уже гибнут под колесами, жалко деревья, которые пришлось вырубить, жалко своего места отдыха — но делать они с этим ничего не собирались. К сожалению, у нас слишком мало людей, которые осознают, что вокруг — их земля. Что у них есть не только свой туалет, ванная или кухня, а еще и улица, и город. А для решения проблем массовость, безусловно, нужна.
Но что еще существенно в обращениях к президенту, отмечает Кристина, это разочарования от их результата. По ее словам, многие защитники нацпарка изначально действительно надеялись, что «сейчас Путин услышит и решит проблему». А когда поняли, что он ничего делать не будет, были в гневе.
— Говорят, от любви до ненависти один шаг. Так вот он был пройден.
Несмотря на то что дорога была построена, активисты продолжили давление на власть — сейчас они добиваются закрытия трассы. В августе чиновники неожиданно пошли им навстречу, отказавшись от планов по расширению магистрали. Останавливаться на этом люди не намерены.
С аналогичными обращениями к президенту выступали и защитники других природных территорий: многочисленных городских зеленых зон, Байкала, заповедного плато Лагонаки, которое сейчас вырубают и перекапывают ради строительства элитного горнолыжного курорта.
— Все эти обращения — не челобитные, они нужны для повышения видимости проблемы, и в том числе — внутри самого экологического сообщества, — рассказывает один из экоактивистов. — Потому что после этого возникают горизонтальные связи: люди, которые борются с одной проблемой, приходят к тем, кто борется с другой, и говорят: «А давайте мы поддержим вас, а вы придете поддержать нас». И я знаю, что в Москве защитники разных парков ходят друг к другу на акции, устраивают совместные активности, подписывают петиции друг друга, стоят совместно в очередях на Ильинке. Нужно понимать, что письма Путину не могут быть единственным методом борьбы, потому что иначе это не борьба. Но такие обращения в силу того, что на них обычно собирается много людей, активно разносятся в СМИ, и это часто бывает первым шагом к включению новой группы в общую работу. И, как ни странно, для кого-то это становится первым шагом в гражданское общество.
«За мужа надо молиться»
В марте 2024 года в стране проходили президентские выборы, на которых Владимир Путин оформлял свой новый шестилетний срок правления.
К тому моменту уже полтора года как сотни тысяч российских мужчин были мобилизованы на фронт. Во время частичной мобилизации родственников тех, кого забирали на передовую, по их собственным словам, заверяли, что всё это ненадолго: полгода-год — и их мужья, сыновья, отцы будут дома. Правда, этого никогда не обещали чиновники высшего ранга, в том числе сам президент.
Но в июне 2023-го Владимир Путин зачем-то дал близким мобилизованных надежду, заявив на встрече с военными корреспондентами: «Когда-то постепенно людей надо будет возвращать домой, и такой вопрос, безусловно, в Министерстве обороны обсуждается».
В январе 2024-го жены мобилизованных пришли в избирательный штаб Путина, чтобы спросить, когда, наконец, в Минобороны закончат обсуждения.
— У части участниц, конечно, была надежда: казалось, что причина всего, что с нами происходит, — какое-то недопонимание, возможно, недостаточная информированность. Часть просто делала хоть что-то. В общем, это было нечто среднее между челобитной, криком души, мольбой о помощи в последней инстанции и очередным инфоповодом. Последнее хоть как-то реализовалось, — рассказывает одна из женщин. Она участвовала в обсуждении этого обращения, но сама в предвыборный штаб не ходила. И, возможно, не зря.
В штабе развернулась по-настоящему кафкианская сцена.
— А мужчины — они для чего? — спросила, выслушав первые вопросы пришедших, сотрудница в зеленом костюме. — Они должны защищать нашу Родину, наших детей.
— А я что обратно получу? — удивилась в ответ одна из женщин. — Безногого, безрукого больного?
— Зачем вы такие слова говорите про своего мужа? Наоборот — надо молиться, чтобы всё было хорошо, — упрекнула ее сотрудница. И продолжила совершенно спокойным тоном: — Мужчины — они такие: они защищают нас, наших детей, наше государство. Они уникальные: они покровители.
Внезапно ее перебила другая сотрудница — в черной одежде:
— А вы сами подумали: если мужчина сейчас вернется домой, к своей семье, каково ему будет? — сказала она, обращаясь к женам мобилизованных.
— Нормально ему будет, — с недоумением ответила одна из женщин.
— Да, может, он уже не хочет домой, а хочет защитить страну.
— Мой муж хочет домой.
— Только ваш муж, — поднимая указательный палец вверх, прочеканила сотрудница. — Хочет домой. Ну это здорово.
Услышав о том, что мобилизованные находятся на фронте уже почти два года, сотрудница в черном (будто не знала об этом) сначала предложила женщинам о том и говорить — что надо побыть дома временно, а не вернуться насовсем. Но в разговор снова включилась женщина в зеленом костюме, решившая продемонстрировать свой уровень незнания:
— Так подождите, ваши мужья не военные, они мобилизованные, — начала было говорить она, но попала под обструкцию, моментально просветившись насчет того, что мобилизованный человек на передке ничем от контрактника не отличается.
— Я больше ни во что не верю. И никому, — резюмирует собеседница «Новой». — Много было сделано, сейчас, оборачиваясь назад, есть понимание, что не все были достаточно решительными, многие, у кого мужья были в относительной безопасности, сидели молча, у кого проходили лечение — тем более. А потом все остались у разбитого корыта и сидят с ним до сих пор.
«Вы только обязательно на колени встаньте»
Константин — адвокат. Сам он президента никогда ни о чем не просил, но отмечает, что на этом часто настаивают его подзащитные, особенно когда речь идет о коллективных исках.
— Вы не поверите, но почти в каждой группе есть человек, который готов едва ли не лично президенту положить это на стол. Если не сам, то через знакомых. «Вот ты напиши, как адвокат, а мы ему передадим». Конечно, на деле никаких возможностей для этого ни у кого не было — люди просто заблуждались, — рассказывает он. — И я с этим желанием подзащитных долгое время спорил. Но потом подумал: а зачем? Ну хотят себе и хотят — со временем стал даже иронизировать: «Вы только еще обязательно в конце на колени встаньте». Так некоторые воспринимали всерьез и даже намеревались…
Николай отказывается говорить, действительно ли кто-то из его подзащитных вставал на колени, обращаясь к президенту. Но таких случаев по России было немало: например, в мае 2018 года на коленях просили Владимира Путина решить их жилищный вопрос обманутые дольщики из Екатеринбурга. Это, судя по всему, не помогло — в 2021 году эти же люди уже говорили о желании совершить суицид. В марте 2021-го на колени вставали дети из татарстанских поселков Привольное и Вишневка, просившие президента построить им школу. Власти отреагировали: прокуроры занялись профилактическими беседами с родителями, а для самих учеников, которых в обоих поселках было 1186, выделили автобусы, чтобы они ездили учиться в Казань. В самих поселках учебных учреждений (даже одного на двух) так и не появилось.
Как и экоактивисты, Николай говорит, что обращение к Путину может стать командообразующим действием. Важно не то, что людей увидит президент, — этого не произойдет, но что они сами увидят друг друга и, может, станут смелее. Если, конечно, изначально не настроены «бить челом».
— Иногда, кстати, у таких обращений есть неожиданный эффект, — замечает адвокат. — Есть случаи, когда территорию, например, хотят отдать под промышленное освоение или застройку. А люди против. Они начинают записывать обращения во все органы власти, и какой-нибудь Бастрыкин возбуждается и объявляет о начале проверки. И далеко не всегда инвесторы готовы к такого рода издержкам: некоторые откатывают проекты. Но опять же: здесь важно не просто сказать «Уважаемый Владимир Владимирович…» и не унижаться, а предпринимать множество активных действий. Иначе результата не будет.
«Ну а что мы еще могли сделать?»
В последние годы в России активно закрывают сельские школы. Не всегда из-за того, что в них мало детей — порой это прямо объясняют необходимостью экономить деньги из-за боевых действий. «Новая» писала об архангельском селе Никольск, где люди, узнав, что их школу хотят «оптимизировать», не только стали обращаться в органы власти, но и судиться, и даже подали заявку на референдум. В итоге они оказались едва ли не единственными в регионе, кто смог себя отстоять.
В большинстве же случаев вся активность, судя по тому, что видно в сети, ограничивается обращениями к президенту. «Наша школа работает с 1973 года. И с тех пор она ни разу не ремонтировалась. Когда мы записали обращение, чтоб школу отремонтировали, в ответ нам сказали, что ее вообще закроют», — жаловались в очередном послании главе государства жители деревни Октябрьской во Владимирской области.
— Ну а что мы еще могли сделать? — удивленно переспрашивает жительница одного из ульяновских сел, где школу закрыли в этом году. — Выйти с плакатами на митинг к дому культуры? Да кто бы это увидел?
В селе, где живет Светлана, в школу ходили почти полсотни учеников. Теперь всех их возят за 20 километров в районный центр.
— Когда только объявили, что будут «оптимизировать», конечно, все были в шоке. Писать местным чиновникам смысла не было — у них совести нет, судиться с ними тоже бесполезно: это надо и деньги иметь, и самим законы знать. Поэтому мы, да, — обратились к президенту.
Правда, письмо Путину спустили сначала в региональное правительство, затем в министерство образования, затем в местную администрацию. На последних этапах людям уже сообщали не только о том, что их отфутболили, но и о том, что «содержание школы экономически не обоснованно».
— Есть, конечно, какая-то обида, что и президент нас не услышал, — говорит Светлана. — Потому что он вообще-то с людьми общается. Но это тоже понятно, — она вдруг начинает говорить в оправдательном тоне. — У него сейчас тоже много дел… Ну и села везде умирают. Просто жалко, потому что раньше политика была все-таки их развивать, а сейчас-то почему такая?
Возможно, именно в этом и есть разница между Никольском и схожими селами, решившими бороться за себя, — и теми, где люди не готовы идти дальше жалобы. Никольчане в разговоре с «Новой» отмечали, что живут «на своей земле» и хотят развивать село — заведомо двигались против общих тенденций и настроений, чтоб не умереть. И победили.
Если же просто принимать, что такие, как ты, никому не нужны и тебя можно не слушать, то окажешься прав.
«Огромный риск для государства»
Мнение о том, что только президент может решить любую проблему, выгодно для президента, который мифологизируется до героя, но невыгодно для людей. Причина кажется очевидной: один человек — даже если бы у него было желание — не способен ни решить, ни просто вникнуть в проблемы миллионов.
Готовя этот материал, «Новая» опросила соучастников, попросив их поделиться личным опытом обращений к главе государства — и своими мыслями от полученной реакции. Абсолютное большинство откликнувшихся сообщило, что никогда к Путину не обращались. Несколько читателей предположили, что люди пишут президенту, потому что в стране решаются только те проблемы, которые дойдут до него. «Это, образно говоря, попытка обратиться к более матерому хищнику, чтобы откусил голову падальщикам», — отметил один из них.
Однако может статься, что ситуация сейчас обстоит так, что некоторые жалобы людей не доходят даже до самого рядового сотрудника президентской приемной.
— Думаю, что частью обращений сейчас занимается искусственный интеллект, который просто сортирует их по тому, куда их переадресовать, — говорит один из российских политологов, работающих, в том числе, с жалобами людей. — Потому что в последнее время ответы приходят даже не с живой подписью, а с цифровой. То есть даже не доходит до того, что кто-то из сотрудников подписывает.
При этом некоторые небольшие проблемы, по отзывам читателей «Новой», с помощью таких обращений решать удается. Например, одна из читательниц рассказала, что таким образом сумела заставить сельскую больницу выдавать детское питание для грудничка, а другой — что добился уборки сухих деревьев из-под окон дома.
— То есть если это не какие-то политические требования и не сильно затратные мероприятия, то система выстроена таким образом, что через вот этого «искусственного президента», в смысле искусственный интеллект, который сортирует все обращения, проблему как-то решат. Лампочку в подъезде вкрутят. Но если речь о более серьезных вещах, то здесь обращение к президенту может работать только как часть общей кампании — с проведением публичных акций, выступлениями в СМИ, массовым сбором подписей и так далее, — говорит политолог. — Обычные челобитные не работают. Но надо признать, что, судя по тому, что лишь немногие обращения к президенту становятся публичными, большинство обращений — именно челобитные.
Сложившийся феномен политолог называет «огромным риском для государства».
— Потому что это уничтожение местного самоуправления, управления в регионах как основы принятия решений. Уничтожение самого государства как совокупности институтов, — объясняет он. — Потому что именно институты создают стабильность и показывают, что даже такой странный человек, как Трамп, не может нарушить развитие страны. А у нас в обратную сторону всё идет. Да, это сознательная политика, но я все-таки убежден — проводящие ее люди не понимают последствий: я не верю, что они хотят развала России. Но ведут именно к этому. И даже артикулируют: «Есть Путин, есть Россия. Нет Путина, нет России», — это же слова спикера Госдумы. Самое ценное для руководителя — это создать такую систему, которая может работать без него. А то, что происходит… Ну представьте, как с такой системой проводить честные выборы? Их ведь рано или поздно придется проводить. Как они себе представляют законную, спокойную, честную конкуренцию в нынешней системе? Если даже при живом и здоровом Путине возможна попытка переворота Пригожина, то что будет, когда не будет Путина? Поэтому саму идею писать по любому поводу обращения к президенту и надеяться на него, я считаю плохой. Как и «Прямые линии»: смотришь потом эти официальные сообщения, что вот президент разъяснил, как и что надо делать.
А до этого ведь никто не знал, как коров доить и как картошку сажать. Вот он разъяснил. Теперь мы знаем. Из этого порочного круга надо выходить. Брать ответственность на себя, самоорганизовываться. Это было бы действительно полезно и для гражданского общества, и, как следствие, для устойчивости государства в целом.