Оригинал материала
Православие, самодержавие и борьба с инородцами
Русские националисты, государство и церковь: история сближения
Екатеринбург. Крестный ход в день 108-летней годовщины памяти о расстреле императора Николая II и его семьи. Фото: Донат Сорокин / ТАСС
В первые постсоветские десятилетия русские националисты находились в радикальной оппозиции к власти, а РПЦ была от нее дистанцирована. Теперь РПЦ идеологически сблизилась и с государством, и с полностью лояльным ему большинством националистов.Православие — важнейший элемент русского национализма. Этот тезис кажется трюизмом в соответствии с давним лозунгом: «русский — значит православный». История русского национализма с дореволюционных времен тесно связана с православной церковью. Такую связь, казалось бы, мы наблюдаем и сейчас — например, на запомнившемся всем московском крестном ходе в сентябре 2025 года. Но в действительности отношения разных течений русского национализма с РПЦ, да и с религией вообще, были в последние лет сорок очень неровными.Публикация подготовлена медиапроектом «Страна и мир — Sakharov Review»* (телеграм проекта — «Страна и мир»). Эта статья продолжает цикл публикаций о русском национализме, начатый здесь и здесь.
Первые постсоветские националисты
Постсоветский русский национализм вырастал в позднесоветское время, когда почти всё наше общество, включая и националистов, было весьма далеко от институциализированной религиозной жизни и от религии вообще. Религиозные поиски политически активных граждан в то время часто были завязаны на протестные, антисоветские настроения или были частью поиска этнокультурной идентичности. С религиозными организациями пересечения, конечно, были, но не они определяли настроения активистов. Когда русский национализм вышел на поверхность политической жизни, православие было для него скорее частью культурного наследия нации, чем самостоятельным источником идей, особенно политически значимых. Собственно, «Память» выросла из советского общества защиты культурных памятников.
Те, кто в этой среде были настроены более антисоветски и читали соответствующую самиздатскую и тамиздатскую литературу, воспринимали воссозданную Сталиным Русскую православную церковь как «подсоветскую». В результате радикальный НПФ «Память» Дмитрия Васильева в начале 1990-х ориентировался на антисоветскую зарубежную церковь, точнее — на ее наиболее политизированные и антисемитские фигуры.
В перестроечные годы и в самом начале 1990-х для более умеренных православных националистов как-то не находилось места: отчасти из-за аполитичности РПЦ и из-за того, что основным политическим сюжетом было противостояние демократического движения с правящими или оппозиционными (с конца 1991-го) коммунистами. Эта ситуация заставляла таких умеренных православных националистов, как, например, Виктор Аксючиц, играть второстепенные роли на той или иной стороне этого противостояния.
А еще были среди радикальных русских националистов те, кто считал православие еврейским наростом на теле исконной русской духовности. Они искали опору в реконструируемом славянском язычестве. Славянское неоязычество в России — сложный феномен, не всегда политизированный. Не каждый свастичный узор в славянском стиле обозначает отсылку к Третьему рейху. Но на политическом поле были и остаются заметны именно те неоязычники (наиболее распространенное самоназвание — родноверы), для которых борьба за белую расу — важный или даже важнейший компонент их убеждений. Дело в том, что в социальном плане их основной концепт — «род», основной критерий общности — родство по крови, плюс они оказались под сильным влиянием нацистской расовой мифологии, опирающейся на скандинавское язычество. Таких родноверов, как правило, можно смело называть неонацистами, как ветерана этого направления «волхва» Алексея Добровольского (Доброслава).
Неоязычники были среди русских националистов меньшинством, воцерковленные православные — тоже. Но в растущем движении многие считали нужным хотя бы как-то апеллировать к религии и делали это очень по-разному. Расистский в своей основе поиск опоры в славянских древностях мог быть привлекателен и для тех, кто считал православие важной частью «русскости». И это приводило к постоянным попыткам как-то смешать или даже совместить неоязычество с православием.
Одни полагали, что православие лучше христианства (sic!), да и называется как-то по-нашему. Другие планировали реально сконструировать из православной религии и «дохристианской культуры» новую «национальную народную религию». В газете воцерковленного и монархического союза «Христианское возрождение» (СХВ) была опубликована статья «Расовая теория Православия». Конечно, такого рода поиски не закончились и до сих пор. Но в целом надежды на православно-языческий синтез остались именно в эпохе 1990-х.
Но для большинства русских националистов в 1990-е было характерно почтительно-дистанцированное отношение к православию как к части русской этнокультурной и имперской истории, без реальной связи с РПЦ или ее православными альтернативами (тогда их было несколько). В те годы многие русские националисты состояли в сменявших друг друга коалициях — от блока «Народное согласие» до Народно-патриотического союза России — или даже в одних организациях с коммунистами, которые медленно отходили от советского отношения к религии. Впрочем, к середине 1990-х в российской политике в целом сформировался почти консенсус относительно религии: большие религии надо всячески уважать, а РПЦ — более всех (тут с региональными особенностями), но не более того. Этот консенсус продержался долго — до 2020-х годов.
Церковь и националисты в 1990-х. Православный национализм
Крупнейшая организация русских националистов середины и конца 1990-х «Русское национальное единство»** представляла себя как православная. Она принимала активное участие в больших церковных событиях — например, в перенесении мощей Серафима Саровского в 1991 году. Но в целом и в практике РНЕ, и в его программных документах религия оставалась на периферии, отношения с РПЦ были лишь эпизодическими, а лидер этой организации Александр Баркашов имел эклектичные религиозные взгляды. Последнее, впрочем, в России было типично тогда и остается таковым доныне.
Разумеется, были в 1990-е и организации, для которых православие было действительно значимой частью их повестки и самоидентификации, а связи с РПЦ — достаточно тесными. Это организации широкого спектра — от умеренно-консервативного и светского Российского христианско-демократического движения (РХДД) Виктора Аксючица до ультранационалистической части Союза православных братств. Некоторые такие организации, как «Черная сотня» Александра Штильмарка, практиковали нападения на тех, кого они считали опасными «сектантами», — на участников новых религиозных движений и протестантов. Но
враждебность к непонятным религиозным меньшинствам была и остается присуща большей части нашего общества, так что это не специфическая черта русских националистов.
В самой РПЦ было представлено всё разнообразие политических взглядов от леволиберальных до совершенно черносотенных. Но если рассматривать ее именно как организацию, то патриарх Алексий II (в 1990–2009 годах) и его главный «идеолог» митрополит Кирилл (Гундяев) в 1990-е дистанцировались от национализма. Епископату и тем более священникам дозволялся довольно широкий политический плюрализм. Сторонники коммунистов и вообще левых среди епископата отсутствовали, а сторонники националистических взглядов были в церкви многочисленнее и действовали свободнее, чем приверженцы либерально-демократических убеждений. Главной фигурой среди церковных русских националистов, причем весьма радикальной, был митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев). Однако он умер в 1995 году, и достойного по авторитетности преемника ему не нашлось.
В окружении митрополита Иоанна и под руководством его пресс-секретаря и фактического соавтора Константина Душенова, главного редактора газеты «Русь православная», политически сформировалось течение, которое совмещало ультранационалистические идеи и православный фундаментализм. Его приверженцы не только были склонны к ультраконсервативным религиозным идеям, но и стремились революционно преобразовать общество. Россия должна была снова стать православной самодержавной монархией, чтобы выполнить свою миссию Удерживающего мир от происков Антихриста, представленного либеральным Западом и евреями.
Параллельно Душенов много лет активно сотрудничал с КПРФ, а его газета какое-то время была вкладкой в «Советскую Россию». Душенов прагматично видел такое сотрудничество способом радикально расширить аудиторию. КПРФ же тогда только нащупывала способы использования православия.
Православие и национализм при раннем Путине
Вторым основоположником православного фундаментализма был в конце 1990-х настоятель московского Сретенского монастыря, а ныне митрополит Тихон (Шевкунов). Именно Душенов и архимандрит Тихон привнесли в православную среду идею борьбы с «сатанинскими» штрих-кодами, ИНН, новыми паспортами и т.д. На рубеже веков это породило крупнейшее в постсоветское время движение внутри РПЦ, оппозиционное и к властям, и к церковному руководству. В итоге оно проиграло и ушло с политической поверхности, но эта коллизия вышла за ограду церкви.
«Борцы с ИНН» считали, что противостоят Антихристу и его вполне осязаемым представителям — Западу, мировому еврейскому заговору и его агентам в России, к каковым они относили по крайней мере часть правящей элиты. Это делало их повестку политической и националистической. Мимо этой темы не смогли пройти и многие националистические организации: большинство из них в той или иной степени включали тогда в свой политический лексикон эсхатологическую риторику про ИНН и подобные материи. Так же поступало и церковное руководство.
Одновременно на рубеже 1999—2000-х годов руководство РПЦ выдвинуло свою идеологическую программу, сформулированную митрополитом Кириллом и с тех пор не особо изменившуюся. Это тоже был своего рода русский национализм, только «русскость» в нем определялась по «причастности» к РПЦ, что делало последнюю основным институтом чаемого возрожденного русского национализма. Действительно, РПЦ была и всё еще остается, несмотря на крупные потери с 2022 года, самым значительным религиозным институтом в масштабе бывшей советской империи. Но в те годы никакая политическая организация, кроме созданного самой РПЦ Всемирного русского народного собора (ВРНС), эту программу не поддержала.
Не поддержала ее и власть. Президент Путин в первые годы своего правления, несмотря на риторику «здорового консерватизма», сохранял определенную дистанцию с РПЦ и другими крупными религиозными организациями. Первые заметные привилегии, а именно курсы «основ» той или иной религиозной «культуры» и институт капелланства появились только в период президентства Дмитрия Медведева. Путинское правление в 2000-х годах не было идеологическим.
Таким образом, в начале века в РПЦ были предприняты попытки привнести православие в политику. Но удачными они не оказались. О «религиозном факторе в политике» в те годы любили поговорить, но чаще имели в виду «евразийство» — не в дугинском революционном смысле, а просто чтобы сказать что-то позитивное о мультикультурности великой российской державы и о значимой роли в ней ислама. Это считалось важным на фоне подъема исламистского терроризма.
Тем временем «старых националистов» замещала масса наци-скинхедов, у которых религиозные представления отсутствовали либо были неоязыческими, причем славянские божества естественно дополнялись германскими.
При всей распространенности у неонаци антимусульманской риторики нападения именно по религиозному признаку в этой среде были, да и остаются очень редкими. Идеология неонаци формулировалась и формулируется в расовых и этнических, а не в религиозных терминах. Позже некоторые из неонаци даже сменили конфессию, усмотрев в политическом исламе мощную антилиберальную силу. Но существенной тенденцией это не стало. Зато именно мало склонные к православию неонаци по мере взросления становились основой новых организаций националистов, формировавшихся в 2000-е.
От «Русской доктрины» к «Русскому миру»
Основные организации русских националистов 2000-х годов должны были одновременно адаптироваться к настроениям своего актива, который происходил в основном из наци-скинхедской среды, и апеллировать к православию, чтобы пытаться расширить свой актив за счет обычных граждан. За 2000-е годы эти организации стали всё сильнее тяготеть к православию. Чисто скинхедские организации исчезли (как Национал-социалистическое общество — НСО***) или формально признали православие (как Славянский союз — СС***). Фронтмен Движения против нелегальной иммиграции (ДПНИ)*** Александр Белов всё чаще говорил, что он православный человек, хотя и напоминал, что для участия в ДПНИ это необязательно.
Симпатии к неоязычеству в те годы слабели и к исходу десятилетия чаще проявлялись почти только в подпольных ультрарадикальных группах.
Но религиозность оставалась на втором плане как среди более радикальных легальных организаций, объединившихся в 2011 году в коалицию «Русские», так и у более умеренных национал-демократов типа Национал-демократической партии Константина Крылова.
Националисты-теоретики и публицисты, будь то собиравшиеся в «Изборском клубе» или выпустившие в 2007 году книгу «Русская доктрина», тоже явно пытались охватить все целевые аудитории сразу, и сами различались по степени интереса к религии. Руководство РПЦ даже пыталось пойти им навстречу, признав значимость «Русской доктрины», но быстро сдало назад, осознав, что политической перспективы тут нет. Позже, после беспорядков на Манежной площади в декабре 2010 года протоиерей Всеволод Чаплин (тогда — правая рука нового патриарха Кирилла) призывал РПЦ привлечь и воспитывать наци-скинхедскую среду. Но ничего, кроме нескольких небольших мероприятий, из этого не вышло.
Массовые протесты 2012 года принесли изменения в политическом и идеологическом ландшафте. В протестах приняло участие большинство организаций русских националистов (но меньшинство актива этих организаций). Власти начали встречный процесс постепенной идеологизации политического режима под флагом защиты «традиционных ценностей» от либеральных происков. Ожидаемо все крупные религиозные организации, начиная с РПЦ, не остались политически нейтральны. Они выбрали сторону властей. В результате руководству РПЦ стало почти не с кем сотрудничать среди русских националистов, остававшихся в оппозиции, зато можно было укреплять отношения с государством.
2014 год принес РПЦ своего рода шок: идея «русского мира» как проекции мягкой силы с немалым участием РПЦ обернулась боевыми действиями на Донбассе и кризисом в украинском православии. С тех пор этот кризис предсказуемо только усугублялся. То, что «возвращение Крыма в родную гавань» объяснялось, среди прочего, в религиозных терминах, было недостаточной компенсацией.
Параллельно движение русских националистов раскололось на «прокиевских», «продонецких» и самоустранившихся — и впало в глубокий кризис. Распадающимся одна за другой организациям было не до религиозных тем.
На этом фоне церковное руководство само породило открытый манифест церковного национализма — «Декларацию русской идентичности», принятую ВРНС в ноябре 2014 года, и «Меморандум о русофобии» (апрель 2015-го). Но РПЦ, даже вместе с ВРНС, — не политическая организация, и ей нужны были союзники. Власти тогда такие документы не поддержали, хотя сейчас они смотрятся довольно сходно с официальной риторикой. А националисты были всё менее и менее дееспособны. В результате документы эти оказались быстро и прочно забыты.
«Царьград»: впереди государственного паровоза
В 2014–2016 годах Константин Малофеев запустил телеканал «Царьград». Затем он же создал движение «Двуглавый орел», которое ныне тоже называется «Царьград». Этот типичный медийный политтехнологический проект имел несколько особенностей.
Во-первых, «Царьград» был тесно связан с РПЦ, а сам Малофеев уже в 2019 году стал сопредседателем ВРНС. Во-вторых, хотя агитация телеканала не совпадала с государственной пропагандой, она ей ни в чем не противоречила. Это должно было дать гарантию от репрессий. В-третьих, с самого начала основными темами «Царьграда» стали «русская весна» и борьба за «традиционные ценности». Такая повестка со временем всё сильнее сближала с властью.
У «Царьграда» был только один, но важный недостаток — острая нехватка реальных активистов. Малофеев пытался исправить ситуацию двумя путями. Первый — классический путь партстроительства. В конце 2010-х Малофеев пробовал сколотить коалицию с участием организаций, имеющих реальную членскую базу, — «Справедливой России» и Союза добровольцев Донбасса. Но не вышло. Скорее всего, со Старой площади не дали зеленый свет.
Второй путь — политизация РПЦ. В 2019–2024 годах Малофеев был зампредом ВРНС, то есть фактически руководил им (пост председателя занимает сам патриарх). Он стремился сделать «политическое крыло РПЦ» более активным и влиятельным. Основной темой для ВРНС оставались «традиционные ценности», но с уклоном в национализм в его «цивилизационной» версии, за 20 лет до того предложенной митрополитом Кириллом.
Идеи о русской цивилизации, базирующейся на православии и противостоящей безбожному Западу, были развернуты в целый Наказ, принятый собором ВРНС в октябре 2022 года. Тогда их уже можно было увязать с реальным противостоянием с Западом. Авторы наказа одновременно ссылались на действовавшую тогда версию Стратегии национальной безопасности РФ и критиковали ее за то, что в ней можно усмотреть влияние идей Просвещения. Уже идущая полным ходом СВО понималась как противостояние с мировым «квазирелигиозным учением», направленным против православия, а не только против России. Следующий Наказ, одобренный весной 2024 года, развил и радикализовал эти идеи, а также добавил раздел о жестком регулировании миграции.
Сходство этих документов с государственной политикой и идеологией очевидно. ВРНС явно претендовал на то, чтобы, опираясь на авторитет РПЦ, стать политической организацией — одним из институциональных столпов радикального варианта государственной идеологии. Но из этого ничего не получилось. То ли власти не хотят создавать политическую силу, ассоциированную с РПЦ, то ли руководство РПЦ этого не хочет, то ли просто сказался уход Малофеева из ВРНС.
На страже порядка
С 2022 года стали появляться на поверхности и бурно развиваться националистические организации нового типа. Они не политические в точном смысле слова, то есть почти не участвуют в выборах; они полностью лояльны властям и совпадают с ними в основных пунктах повестки: антимигрантская кампания, поддержка СВО, продвижение «традиционных ценностей». В качестве основного метода такие организации используют вигилантизм — самодеятельное поддержание общественного порядка (так, как они его понимают).
Новые организации подобного типа быстро росли. Все они в той или иной степени подчеркивают свою ориентацию на православие. Крупнейшая из них, «Русская община», позиционирует себя как православная организация, а не просто русская (в этническом смысле). Один из троих лидеров «Русской общины» — бывший журналист «Царьграда» и активист «Двуглавого орла» (хотя «Русская община» — не проект Малофеева), другой — один из лидеров околоцерковного движения против абортов «За жизнь».
Для «Русской общины» (и в меньшей степени — для ее основного конкурента, организации «Северный человек») борьба с оскорбителями православия и нарушителями моральных норм (в их представлении) не менее важна, чем борьба с «засильем» этнически нерусских жителей страны. «Русская община» позиционирует себя как организация по защите этнических русских в конфликтных ситуациях (преимущественно с «нерусскими»). Но может, например, отказать в помощи девушке, узнав, что она делала аборт. «РО», если сравнивать ее со столь же принципиально, а не только декларативно православными организациями за весь постсоветский период, окажется самой крупной — тысячи и тысячи активистов в более чем сотне городов.
По крайней мере с 2024 года «Русская община» перевешивает и по количеству активистов, и по суммарной активности, и по заметности все остальные организации русских националистов. Сравнивать ее можно разве что с КПРФ, которую не чужды националистические мотивы и симпатии к РПЦ. А другие заметные националистические организации являются либо еще более православными, чем «Община», как «Сорок сороков», либо следуют примерно той же линии, но с меньшим энтузиазмом, как «Северный человек».
Это не значит, что буквально все русские националисты стали православными. Симпатии к неоязычеству не исчезли — особенно в самых радикальных группах. Такие группы, прямо возрождающие наци-скинхедские традиции ранних 2000-х годов, включая апелляции к славянским и германским божествам, очень умножились в 2023–2024 годах. Правда, они нелегальны, почти не порождают текстов и ограничиваются насилием, так что на религиозно-политический пейзаж влияют слабо. А некоторых других националистов религия вообще не особо волнует (например, самого популярного блогера в этом секторе — расиста и женоненавистника Владислава Позднякова).
Сейчас, в 2026 году, «Русская община» безусловно и с большим отрывом лидирует среди националистических организаций. В соответствующем сегменте рунета лидируют она же и «Царьград».
Власти благоволят к «Царьграду», но и «Русская община», и подобные ей организации националистов-вигилантов действуют в режиме почти полной безнаказанности и часто сотрудничают с правоохранительными органами на местах.
Православно-националистическая симфония
В последние годы сложилась беспрецедентная для русского национализма ситуация: никогда в нем не было такого доминирования процерковных сил. Никогда в нем не были так слабы оппозиционные настроения.
Руководство РПЦ мимо такой ситуации пройти не могло. В выступлениях патриарха в последние пару лет звучит тема мигрантов как угрозы цивилизационной идентичности россиян (в то время как чиновники предпочитают рассуждать скорее о «мигрантской преступности»). После ухода из ВРНС Малофеева, не дружащего с «Русской общиной», главным апологетом этнонационализма в РПЦ стал архиепископ Зеленоградский Савва (Тутунов), ныне председатель Синодального миссионерского отдела. Савва, например, чаще других иерархов выступает на тему ограничения миграции. В феврале 2025 года он пришел на съезд «Русской общины» и принес ей благословение патриарха.
Летом 2025-го по епархиям была разослано циркулярное письмо с указанием заняться «духовным окормлением» «Русской общины». А 7 сентября по Москве прошел крестный ход во главе с патриархом. В этом мероприятии участвовало не менее 40 тысяч человек, из них около 2000 — националисты. «Сорок сороков» и «Русская община», которая привела на крестный ход около 1500 активистов, шли чуть ли не в первых рядах. Крестный ход не был политической демонстрацией, но столь заметная роль националистов в нем по нынешним меркам точно имела такой оттенок.
К этому моменту идеологическая эволюция российского политического руководства уже достаточно далеко зашла по пути, который предлагал ранее митрополит, а потом и патриарх Кирилл. Он, несомненно, может записать себе в актив признание экстремистским «международного движения ЛГБТ» и «международного движения сатанизма», о необходимости борьбы с которыми он говорил годами.
Собственно, и СВО часто понимается как борьба не просто с Западом, но и с неким мировым сатанизмом. Такая официальная риторика кажется почти религиозной, что повышает политический вес РПЦ.
Но всё же она является именно почти, а не полноценно религиозной. Россия как «страна-цивилизация» определяется ее руководителями не по принадлежности жителей к церкви. Государство видит РПЦ историческим источником и атрибутом этой самобытной цивилизации. Однако определяется последняя и исторически, и сегодня скорее через отношения с государством. Именно оно проводит политику защиты «традиционных ценностей»: не только православных, и не только внутри страны, но и в мировом масштабе. Перед нами скорее некая парарелигия, которая могла бы конкурировать с православием. Но последнее в лице РПЦ предпочитает симбиоз.
Итак, движение русских националистов за постсоветские десятилетия прошло путь от значительного религиозного плюрализма и дистанцированных отношений с институциализированной религией до явного доминирования православия и тесных связей с РПЦ. Одновременно это был путь от радикальной оппозиционности до полной лояльности (не всех, но подавляющего большинства националистических организаций в ситуации, когда власти терпят их существование).
Руководство РПЦ тоже проделало большой путь: в первые постсоветские годы оно было дистанцировано от государства, а теперь сблизилось с ним, в том числе идеологически.
Как и националисты, РПЦ зависит от того, какую степень свободы государство готово предоставить и ей, и другим крупным религиозным организациям.
Нет никаких признаков того, что власти готовы существенно расширить степень свободы для националистов и РПЦ. Возможно даже, что свободы и для тех, и для других станет меньше, несмотря на их возрастающую идейную близость с властями.
Три субъекта этого треугольника отношений совершенно неравноправны и несопоставимы друг с другом по устойчивости. Понятно, что власть тут находится на первом месте, а «Русская община» и ей подобные — на третьем, причем дистанция между местами велика. Более слабые акторы больше заинтересованы в союзе с другими. Поэтому «Русская община» и сходные с ней организации, включая те, что еще возникнут в будущем, будут стремиться к сближению с РПЦ. Отвечать на это взаимностью РПЦ будет в зависимости от позиции властей и ее жесткости.
Так или иначе, в близком будущем все эти маневры будут совершаться в идейном пространстве между церковным «православным национализмом» и государственным «российским цивилизационным национализмом», оставив былое разнообразие подходов позади.