О Викторе Сосноре - Троицкий вариант — Наука

Это было еще во времена ЖЖ, иначе LiveJournal. Благодатные времена. Соцсети тогда еще не выродились до уровня овечьего блеяния и тотальной вяло-анимированной селфи-видео-картиночности. Тогда в цифровом обмене господствовала текстовость. Весь РГГУ, вся МГУшка были в ЖЖ. И студенты, и преподаватели. Посты имели самый разный характер, — то жизненный, то литературный, — но неизменно влекли за собой многоветвистые треды комментов. Народ интеллектуально обменивался, знакомился, складывались дружбы, сообщества, всё это имело характер и виртуальный, и реальный, что весьма немаловажно. Как именно произошло и составилось то, что в итоге имело ключевое значение для предмета данного эссе, сейчас уже вспомнить затруднительно. Кто-то с кем-то провзаимодействовал. Вероятно, в начале даже была не виртуальность, а реальность. В те годы я регулярно наведывался в Питер. Есть там такой проспект: Литейный. Я любил в него ответвляться от Невского. Иду как-то раз, ответвившись, и примерно в районе Фонтанного дома вижу, как навстречу мне идет тогдашний скрипач группы «Аквариум» Андрей Минханович Суротдинов. «Здравствуйте! — говорю, искренне радуясь встрече. — А вы — скрипач „Аквариума“, я вас знаю». — «Так точно, — рапортует он. — А вы?» — «А я — просто гуляю тут. Вы куда?» — «Да так, особо никуда, просто, фланирую». — «А вы откуда?» — «Из Русского музея, там как раз выставка Пригова, теперь в рок-клуб иду, на Рубинштейна». — «Ну, давайте я вас провожу». Идем, бредем, разговариваем о том, о чём могут говорить особо не знающие друг друга люди в городе, который обоим невероятно мил и приятен, притом явно имеющие общие, как тогда говорили, реперные точки. Быть может, в том разговоре и прозвучала фамилия и имя: «Виктор Соснора», и оказалось, что у Андрея Суротдинова есть знакомая, которая как-то, каким-то боком… Но тут, боюсь, моя память что-то подтасовывает, путает карты…

Вероятно, начать стоит с того, откуда я вообще узнал это имя: «Виктор Соснора». А это как раз я помню очень хорошо. Москва, РГГУ, книжный «У Кентавра», год 1999–2000. Теперь его отремонтировали, буквально только что, а тогда он был такой какой-то уютный, родной. И почти сразу же при входе была там полочка с современной поэзией. Поэзия располагалась сразу, поближе ко входу, что вполне симптоматично для того времени. Среди прочего на означенной полочке — важная такая, толстая, горделивая книжища прозы Виктора Сосноры. Черная обложка, шрифт Courier (а-ля «печатная машинка»): «Виктор Соснора» (отчеркнуто белым уголком), далее: «проза», ниже в рамочке: «АМФОРА». От корешка к краю обложки идет лист папоротника (орляк!). Эта книга завораживала. Не купить было нельзя. Я до сих пор время от времени перечитываю ее. Джойс? Ну, ближе всего. Улитина тогда я еще не знал. Но полет, свобода, всеохватность и легкость просто сносили крышу. Так не бывает. Инициация письма. Где-то среди страниц было там что-то такое, что располагало к знакомству, заочному и далее, логически очному. Как бы приглашало. Как бы открытым текстом было сказано: с бутылкой водки можно (и нужно!) наведаться в гости к почитаемому автору (поэту, прозаику).

…Мне и спится, и не спится.
Филин снится и не снится…

Из книги Виктора Сосноры (1936–2019)
«Пьяный ангел» (1969)

Далее мы возвращаемся к ЖЖ, к встрече с Суротдиновым… в общем, в результате какой-то несложной цепочки комментариев оказалось, что через какого-то знакомого человека можно вот просто так взять — и с улицы прийти в гости к Сосноре! Отчего-то в результате чтения его книг — той, что с папоротником, и еще одной, тамиздатовской («Летучий голландец», Посев, 1979) — мне взбрело в голову, что я непременно должен встретиться с автором, прийти к нему в гости и далее — как пойдет, кто его знает. Так и вышло. Какие-то питерские знакомые люди, связанные одним боком с Соснорой, а другой — с Суротдиновым, привели меня в гости к этому невероятному человеку. Как оказалось, жил Соснора в районе под названием Пески, в какой-то новостройной многоэтажке (тут же вспомнилась только что прочитанная его «Башня»!). Приходим, звоним, заходим. Вот, дескать, такой-то, он к вам в гости. Я пока пойду. Еда в холодильнике. Жена где-то типа на даче. Еду из холодильника надо в какой-то момент погреть (кабачки? фаршированные перцы?) и совместно поесть. Это моя задача. Остальное — сами справитесь, чай, не маленькие. Оглядываюсь по сторонам. В коридоре — чучело собаки. Собака как живая, ровно та же самая, что на задней обложке книги прозы с папоротником. Узнаю собаку. Остекленелый взгляд чучела. Не кусается и не лает по понятным причинам. Проходим в комнату. Ковер на стене какой-то сказочный, с невероятными орнаментами и рисунками, что-то экзотическое, африканское, азиатское… Или это была картина, авторства хозяина дома? Всё может быть. Соснора, как вскоре выяснилось, почти — то есть совсем — ничего не слышит. Тем более — не пьет, так что классическая в такой ситуации бутылка водки осталась в области умозрения. Я писал вопросы крупным почерком в тетрадке (у меня была с собой крупного формата тетрадь с листами в клетку), Соснора читал вслух и далее отвечал — долго, пространно, обстоятельно, повествовательно. Тембр голоса, какая-то вкрадчивость — невоспроизводимы, но и незабываемы. Говорил он про Маяковского, про Асеева, про Лилю Брик, про Луи Арагона… Эпоха оживала в речи этого невероятного человека, непонятно из какой, собственно, эпохи, из какого мира взявшегося. Бесполезный слуховой аппарат нещадно пищал, издавал какие-то звуки на невыносимых для меня частотах, но всё равно в общей сложности наш «разговор» длился часов пять или шесть. Вот так, с порога, проговорить с незнакомцем столько времени! Немыслимо. Наконец пришли те, кто ожиданным образом должны были прийти. Кто мог дальше как-то перенаправить ситуацию в правильное, привычное русло. Соснора напоследок подписал мне книгу прозы (она у меня была с собой) и подарил поэму «Всадники» — переписанное-пересказанное им в своей манере «Слово о полку Игореве». Благодаря автографу можно реконструировать, что всё вышеописанное случилось 22 июня 2006 года ровно в 4 часа. Это была первая и последняя моя встреча с поэтом из того времени-места, из той эпохи, из той поэтики, скорее не моей или даже вовсе не моей, но без которой нельзя жить, как и без Анри Волохонского и Алексея Хвостенко, без «АукцЫона»… Питер тогда приоткрылся мне на секунду на какую-то отдельно взятую неизмеримую глубину, и тут же почти мгновенно схлопнулся, но что-то важное все-таки осталось.

Александр Беляев