Аркадий Драгомощенко. Это нам не грозит.

Т рудно сказать, что ожидание петербургского журнала "Новая русская книга" было чрезмерно напряженным. Наше время, прочерченное вспыхивающими и гаснущими траекториями различных издательских предприятий, в известной мере убавило пафос предвкушения "интеллектуальных пиров".

Однако, если с журналами, обращенными к визуальным практикам, дело обстоит более или менее привычно, то издания, посвятившие свои страницы Книге, условиям ее существования как некой вещи , обладающей всегда открытой тайной, равно как создаваемому ею климату, смыслам, образующимся в процессе вхождения в обиход, да и самим правилам обихода и обращения, - такого рода издания, невзирая на декларированную скромность задач, остаются полем нескончаемых разночтений . Поскольку чтение, по-видимому, - это странствие в кругах не столько "идей" или смыслов, сколько - мотиваций. И если первые подвластны нашему усилию/намерению, то мотивы написания-появления-чтения в итоге образуют узор, наблюдение которого производит эффект иногда поразительный.

Надо полагать, что не только прямая заинтересованность в исследовании путей книги в ландшафте рынка либо изменчивости самого рельефа этого рынка побудила Игоря Немировского, издателя "Академического Проекта", предпринять издание журнала "Новая русская книга", но и, быть может, некоторое мечтание (как же без него) о том, чтобы приблизиться к метаморфозам отношений между книгой и читателем, между читателем и критиком, наконец, между критиком и автором. Между историей и книгой per se.

Несколько подробней о других частностях в нижеследующем разговоре с редактором журнала "Новая русская книга" Глебом Моревым.

Аркадий Драгомощенко: Прежде всего, является ли для тебя опыт редактирования журнала "Новая Русская Книга" первым; разумеется, я оставляю в стороне твое участие в подготовке различных книжных изданий - того же, например, Дневника 1934 года Кузмина...

Глеб Морев: Нет, конечно, это далеко не первый опыт журнальной работы. Все начиналось очень давно, десять лет назад, когда с Михаилом Бергом и Михаилом Шейнкером мы делали первые номера "Вестника новой литературы".

А.Д.: Признаться, я не знал этой детали...

Г.М.: И тем не менее это так - я был одним из трех редакторов. До того был московский самиздатский журнал "Равноденствие", много после - опыт работы в петербургском "Сеансе"... Все эти проекты быстро увядали или трансформировались, стремительно менялась реальность, люди, да и я сам, перемещались в пространстве... Вот и сейчас вместе с Ирой и Мишей Гробманами и Сашей Гольдштейном я по мере сил принимаю участие в редактировании литературного журнала "Зеркало", базирующегося в Тель-Авиве... Теперь, однако, все, хочется верить, стало более стабильно - я имею в виду "Новую русскую книгу".

А.Д.: Как тебе кажется, вступает ли журнал, о котором идет речь, в конкуренцию с изданиями, имеющими те же цели, а именно - освещение событий на книжном рынке. Или же концепция его предполагает создание некой собственной ниши?

Г.М.: Проект "Новой русской книги" в нынешней ситуации ни с чем и ни с кем не конкурирует, если не считать, конечно, "Новой русской книги", издававшейся в Берлине в 1922 году. В основе нашего издания лежит идея и принцип экспертизы. Мы хотим предложить читателю, потенциальному покупателю книг, экспертный журнал, в котором он мог бы найти ответственные, обоснованные и авторитетные оценки книжной продукции. Наша задача - стратифицировать рынок, с одной стороны, и с другой - помочь читателю в нынешней поистине трагической ситуации широчайшего предложения, сведя случайность выбора/покупки к минимуму.

А.Д.: Насколько я понимаю, речь идет, скажем так, о "территории экспертов", и мое любопытство вполне естественно: кто определяет меру компетентности эксперта, специалиста и как, собственно, она определяется?

Г.М.: Если позволишь, она определяется нами - издателем Игорем Немировским и мною, - и определяется достаточно традиционно. Коль скоро мы вышли на медиа-рынок, мы достаточно уверенно ориентируемся на конвертируемые имена, то есть - "имена наших авторов говорят сами за себя". Эти люди имеют многолетний опыт сотрудничества в специальной и массовой печати и, что называется, хорошо известны читателю. Отзыв о книге дает специалист. Говоря об ответственности и авторитетности отзыва, я имел в виду именно эту ситуацию, ситуацию нашего первого номера: о книге, посвященной Ахматовой, пишет Тименчик, о барокко - Аркадий Ипполитов, о современной поэзии - Лена Фанайлова, о прозе - Золотоносов, о новейших переводах Барта и Батая - Скидан с Лапицким. В то же время особенно любопытно - для меня, во всяком случае, - чреватое парадоксами и нестандартной оптикой неангажированное высказывание, когда, например, Елена Георгиевна Рабинович, знаменитый филолог-классик, переводчик Апулея и Петрарки, разбирает "Кодекс гибели" Дмитрия Волчека, а Андрей Левкин, отвлекаясь от ленты политновостей www.smi.ru, берется за Андрея Белого.

А.Д.: Однако никто не препятствует мне спросить тебя: неужели ты думаешь, что, допустим, люди, живущие в Калуге, с таким же пиететом ожидания будут относиться к Мишелю Фуко либо Ролану Барту, как и жители Петроградской стороны?

Г.М.: Признаться, я не думаю, что качество восприятия и удовольствие от текстов Барта или Фуко находятся в зависимости от географического фактора. В Петербурге, в Калуге, в Москве, так же как и в Париже, эти тексты могут быть с одинаковым успехом прочтены, точно так же - могут остаться непонятыми и непрочитанными. Наш журнал это не петербургский и не московский журнал, это журнал, который обращен к читающим по-русски и сфокусирован на российском книжном рынке в целом.

А.Д.: Позволю себе не согласиться с услышанной нотой мега-притязания. Потому как и ты, наверное, разделишь мое мнение: ни один журнал не может стать зеркалом этого безграничного, уходящего за горизонт воображения рынка... Вероятно, дело все же заключается в селекции. В отборе определенных авторов, определенного класса литературы. Но какова же эта самая литература, как возможно ее описать?

Г.М.: Разумеется, ты прав, и я говорю, без сомнения, не обо всем рынке, а об определенном его сегменте, который может быть легко очерчен, исходя из критерия качества : для нас приоритетны литература и читатель определенного уровня. Пресловутый "широкий читательский резонанс" важен, но, в конечном счете, факультативен. Безусловно, исключения приятны. В качестве примера можно назвать последние романы Пелевина или Сорокина. С одной стороны, их трудно назвать масслитом, а с другой стороны, нельзя закрывать глаза на их приметный успех.

А.Д.: А позволь, любезный Глеб, узнать твое личное отношение к этой не массовой, но вполне успешной литературе?

Г.М.: (пауза, смех). Отвечу как редактор журнала. Как редактор, я посчитал невозможным ограничиться одной рецензией на каждую из этих книг и предпочел дать две взаимоисключающие оценки. С какой-то из них я более или менее солидарен. В данном случае этот вопрос (моей личной оценки упомянутых авторов) - не столь важен, важно то, что "социологически" я просто обязан представить весь спектр мнений. Только такое представление этих явлений выглядит корректным.

А.Д.: Есть мнение, что одной единой литературы не существует. За истекшие 10 лет мы смогли отчасти убедиться в некоторой правоте такого суждения. То есть литература существует в различного рода срезах, стратах, и эта стратификация зависит от очень многих факторов - от образования, от принадлежности к полу, от сексуальной ориентации, от возраста, от воспитания и так далее. Можно ли предположить, что избираемая вами для описания словесность охватывает все эти страты, все эти слои?

Г.М.: Я думаю, что наша литература не для узкого круга читателей. Может быть, правильней сказать, что эта литература обращена к ряду сообществ, - читательская аудитория действительно состоит из такого множества групп. Я думаю, что тематически, жанрово наш журнал охватывает достаточно широкий спектр названий, что, кстати, отражено и в его структуре - он делится на несколько разделов: русская литература, зарубежная литература, мемуарная, историко-филологическая литература, искусствоведение и философия. Кроме того, в поле нашего зрения попадает и ряд современных текстов, определяемых нами не без помощи Буковски и Тарантино - как pulp fiction . Это те книги, которые, на наш взгляд, не имеет смысла рассматривать поштучно. Они существуют в своем порой неразличимом множестве, реализуя, скорее, некую тенденцию, любопытную не столько с библиографической точки зрения, сколько для понимания состояния массовой культуры в целом. В первом номере, например, такой обзор посвящен современному российскому женскому детективу. Во втором планируется мужской.

А.Д.: А если бы ты стал редактором абсолютно независимого журнала (веселье разгорается с необычайной силой) , что бы ты поставил на обложку следующего номера - портрет Валерия Подороги или же голую Клаудиу Шиффер?

Г.М.: По мне совершенно не обязательно обнаруживать эту, так сказать, дихотомию... Но если третьего не дано, я бы объединил их на обложке в коллаж... Вообще же я намеревался сохранить великолепную обложку Арнштама 1922 года. По-моему, она убедительней любой глянцевой телесности. Кстати, совершенно неожиданно в Петербурге оказался сейчас сын Арнштама - он приехал из Парижа готовить весеннюю выставку отца в Русском музее. И совершенно не в обиде на нас за сюрприз - тиражирование старой работы отца, лишь попросил экземпляр журнала для домашнего архива.

А.Д.: И как P.S. - уже не совсем мой вопрос, но все равно вопрос: "Модно ли быть интеллектуалом?" В связи с этим позволю себе вспомнить своего приятеля Марселя Энаффа. Накануне последних выборов французского президента он без устали мотался после университета по заправкам, где можно было найти кое-какие французские газеты. Так вот, когда выиграл Ширак, Марсель рассказал, что на протяжении более чем пятнадцати лет Ширак вращался в их кругу - философы, писатели, критики и так далее - и что это общение принесло свои определенные плоды: Ширак стал иным... Считай это предпосылкой последнего вопроса.

Г.М.: Ну, думаю, что французская модель взаимоотношений между интеллектуальной и политической элитами для России не очень актуальна, - это нам не грозит. А модно ли быть интеллектуалом?.. В России, как и везде, модно быть модным интеллектуалом.