Инна Булкина. С первым лучом зари

Ромен Гари. Обещание на рассвете / Пер. с франц. Е.Погожевой. - М.: Иностранная литература; Б.С.Г.-ПРЕСС, 1999.

"О бещание на рассвете" было чуть ли не первым романом, по которому русские читатели "Иностранки" узнали французского писателя Ромена Гари. А последним по времени все в той же "Иностранке" стал опубликованный в прошлом году роман "Белая собака", кажется, не лучший у Гари, но характерный по интонации. И, похоже, в "Иностранке" предпочитают именно такого Гари - рассказывающего себя, переживающего себя, смеющегося над собой и плачущего над собой тоже. Сентиментального на грани фола. Но ирония всегда была своего рода security в чувствительном жанре. И проза Гари балансирует здесь с цирковой ловкостью и без цирковой площадности.

Есть по крайней мере два рода писателей: рассказывающие себя и рассказывающие истории. Гари безусловно рассказывает себя, а истории (сюжеты) возникают по ходу и сами по себе должны были бы выглядеть надуманными, если не ходульными. Какой-то исключительной сюжетной замысловатости здесь действительно нет, и фанаты, например, Набокова или любители постмодернистской готики в духе Павича-Фаулза над сентиментальной французской риторикой Гари, скорее всего, заскучают. Если б Гари не писал романов, то по интонации его вернее всего было бы уподобить Довлатову: он - главный отрицательный и главный положительный герой своих рассказов, он - сам себе трикстер и сам себе Ich-Erzahler. Короче говоря, любая литературная отвлеченность здесь в конечном счете упирается в фигуру автора-персонажа. И если про других писателей уместно говорить: "Он сочиняет", - то про таких, как правило, говорят: "Он врет". Потому как, если уж ты пишешь будто бы "про жизнь", то все реальные участники этой самой "жизни" вправе выверять твои слова и рассказать затем, "как оно было на самом деле".

Итак, речь идет о т.н. автобиографической прозе, и сюжет "Обещания на рассвете" - в своем роде детство, юность и мои университеты . Название раскрывается двояко: сын обещает матери оправдать ее надежды и исполнить именно ту судьбу, которую она для него придумала.

"- Грязные буржуазные твари! Вы не знаете, с кем имеете честь! Мой сын станет французским посланником, кавалером ордена Почетного легиона, великим актером драмы, Ибсеном, Габриеле Д'Аннунцио! Он...

Она запнулась, подыскивая самую верную характеристику наивысшей удачи в жизни, надеясь сразить их наповал:

- Он будет одеваться по-лондонски!"

И этот сын (или этот автор) все делает именно так, как хотела его мать. Или обещала его мать.

- ...Сегодня я генеральный консул Франции, участник движения Сопротивления, кавалер ордена Почетного легиона, и если я не стал ни Ибсеном, ни Д'Аннунцио, то все же не грех было попробовать.

И поверьте, одеваюсь по-лондонски. Я ненавижу английский крой, но у меня нет выбора.

Все это правда, хотя, наверное, если рассказать иначе, то и было бы иначе. Т.е. непонятно: это такой исключительный волюнтаризм, это роман о том, что человек - хозяин своей судьбы и как он пожелает, так и будет? Или наоборот: этот человек - фаталист, он лишь исполнил судьбу, которая была ему предначертана? Но где и кем?

Как бы то ни было, если понимать название романа так, то это роман об исполненном обещании. Но есть и другой смысл:

"Вместе с материнской любовью на заре вашей юности вам дается обещание, которое жизнь никогда не выполняет. Поэтому до конца своих дней вы вынуждены есть всухомятку. Позже, всякий раз, когда женщина сжимает вас в объятиях, вы понимаете, что это не то. Вы постоянно будете возвращаться на могилу своей матери, воя, как покинутый пес. ... С первым лучом зари вы познали истинную любовь, оставившую в вас глубокий след. Повсюду с вами яд сравнения, и вы томитесь всю жизнь в ожидании того, что уже получили" .

Кажется, уже понятно, что Фрейду здесь нет места.

Вообще, это отдельный вопрос: в какой именно литературе Фрейду есть место, а в какой - нет. Но в этом случае наверняка - говорить о Фрейде скучно, а перевод всего, что здесь уже сказано о любви сына к матери и матери к сыну, на постлакановский волапюк, будет выглядеть косноязычной тавтологией.

Наверное, оттого, что здесь нет ларца, а в ларце - яйца, а в яйце - сердца Кащея Бессмертного. Т.е. все это есть, но в обратной последовательности.

Между тем, если заглянуть в издательскую аннотацию, легко решить, что речь идет о жанре другого порядка, ср.: "Следуя за главным героем ... читатель перенесется из России в Польшу, оттуда во Францию, Африку, Англию" . Фоном для этого детства-отрочества стала предвоенная Европа, затем война, Африка, Роммель, генерал де Голль, тьма соответствующих подвигов - военных и галантных, несостоявшееся покушение на Гитлера, дуэль на пистолетах с пяти (в конечном счете - с десяти) шагов, романтическая любовь к прекрасной дикарке, лепрозорий, литературный дебют и т.д. Герой - в буквальном смысле слова - безродный космополит, и вся история с географией лишь средство для достижения им неких отвлеченных целей. И если б цели эти не были столь сентиментальны, он был бы идеальным пикаро, чем-то на манер байроновского Дон-Жуана. Но подвиги его предрешены и потому сюжета как такового не составляют. А фон его мало занимает: "Я не очень-то обращал внимание на события, происходящие в Европе. Вовсе не потому, что был занят исключительно собой, а, наверное, потому, что был воспитан и окружен женской любовью и не способен испытывать постоянную ненависть..."

В этом смысле идеальным можно считать избранное издателями "художественное оформление": на обложке - женщина у моря, синий фон, прозрачный зонтик, вместо лица букетик фиалок, ничего узнаваемого, одно лишь ощущение женственности и ожидания. Называется это "Большая война", фрагмент картины Рене Магритта.

По другим своим признакам роман сопоставим с популярным некогда жанром "роман путешествия" (он же √ "воспитания"). Сменяются картины и нравы, меняются впечатления и меняется (должен меняться!) характер главного героя. Но характер главного героя не меняется, как не меняется интонация автора. Рассказ о взрослеющем мальчике ведется от лица немолодого мужчины, здесь нет ни подростковых страхов, ни тщеславного волненья, специалисты по детской психологии отдыхают там же, где Фрейд.

Получается, что роман все же о "сделанной жизни". И если осталось в голосе этого безошибочно ироничного автора хоть что-то от нервного подростка, то, наверное, известное хвастливое ликование: "Я сделал это!"

А загадка, заданная однажды Роменом Касевым-Гари, состоит и не в жизни даже, но в смерти. Потому что этот сдержанно сентиментальный, с отстраненной улыбкой повествователь менее всего похож на человека, способного покончить с собой из-за какого-то им же самим спровоцированного "раздвоения личности". Коллизия Гари-Ажар и одураченный гонкуровский комитет такого писателя могут разве что рассмешить. Может, все это происходило не с автором? Может, все это происходило с литературным героем? Ведь этот автор - вернемся к началу - и есть собственный персонаж, и его жизнь была однажды предрешена, чтобы затем быть написанной. "Смерть автора" - тоже из другой оперы. Похоже, что автор решил покончить со своим чувствительным персонажем единственно возможным и естественным в такой ситуации способом.