ОН НЕ ИМЕЛ ПРАВА УМИРАТЬ!

Смерть — чрезвычайно подлая штука. Артем не должен был умереть. Он не имел права умирать. Мы так на него рассчитывали.

В 1987 году он пришел в «Огонек» Коротича и работал в одной комнате с двумя другими обозревателями, такими же, как он, мальчишками, которых Виталий Коротич собирался сделать журналистскими звездами. Мальчишек звали Володя Яковлев (будущий создатель империи «Коммерсантъ») и Дима Бирюков (ныне президент издательского дома «Семь дней»).

Артем Боровик первым из них стал звездой. Он был необычайно одарен, жаден до впечатлений, называл это «здоровой жаждой происшествий» и обладал колоссальной пробивной силой, благодаря которой оказывался в таких местах, какие и не снились смирной советской журналистике. Он изобрел неожиданный для того времени метод фиксировать происходящие вокруг события, он не выключал диктофон, записывая все подряд, он присылал в Москву мешки пленок, от расшифровки которых стонали редакционные стенографистки, но в результате мы получали фантастические по точности, достоверности и силе впечатлений репортажи. Написал очень рискованную по откровенности книгу афганских репортажей. Стал вести телевизионную передачу. Он был в те годы популярен настолько, что буквально каждый его шаг фиксировали телевизионщики. Огоньковцы помнят, как он обычно появлялся в редакции, все прилипали к окнам, потому что зрелище было замечательное: по улице шествовал на работу Тема Боровик, а перед ним, пятясь спиною, снимал его продвижение очередной человек с камерой.

Когда матерый Юлиан Семенов передал свое дело вместе с газетой «Совершенно секретно» Боровику, по сути мальчишке, это было неожиданностью только для тех, кто знал Артема мало.

Он стал одним из столпов нашего издательского бизнеса. Кто сомневался в том, что этот человек только разгоняется, что мощь его и влияние будут расти? В этом году ему должно было исполниться лишь 38 лет. Смерть — мерзкая и подлая штука.

Владимир ЧЕРНОВ

Артем Боровик пришел к нам в редакцию как-то незаметно. Ведь, кроме «Огонька», в здании на Бумажном проезде тогда было очень много других редакций — много больше, чем сейчас. Артем вроде бы был при газете «Советская Россия». И однажды Генрих Боровик, его отец, когда-то бывший ответственным секретарем «Огонька», попросил взять Артема. Я приготовился к худшему: сейчас придет «сыночек» и не будет работать. Страх был обоснован: во всех редакциях тогда была масса таких неработающих «деток». Но «Огонек», кажется, Бог миловал. Даже сын Егора Яковлева Володя пришел и стал работать. И вот появился Артем. Без имени и без репутации. Просто сын Генриха — моего хорошего приятеля. Больше я о нем не знал ничего. И поэтому спросил в лоб:

— Что ты хочешь?

Оказалось, что он хотел работать.

Он сразу начал генерировать совершенно небывалые идеи. У меня были очень хорошие отношения с американским послом Джэком Мэтлоком. Артем, когда узнал об этом, тут же попросил отправить его служить в американскую армию. Чтобы одновременно какой-нибудь американский журналист отслужил в нашей. «Я ведь еще молодой человек, — сказал Артем, — как раз попаду в лагерь новобранцев». Наше Минобороны и американское посольство сначала пыхтели-пыхтели — слишком уж невероятной была идея, — а потом ударили по рукам. И Артема в американскую армию взяли. Взяли и американца к нам. Американец приехал, погулял-пообедал пару раз со штабными и уехал с бутылкой на память. Артем прошел весь американский курс молодого бойца. Ползал. Пахал. Сдал все положенные американские нормативы физической и огневой подготовки.

Он безумно ответственно ко всему относился. Ведь как в то время многие ездили в Афганистан? Прибыл в штаб, с кем-то поговорил, получил пару местных сувениров, непременный афганский кинжал — и обратно. Артем же пристал ко мне, чтобы ему дали съездить НА ВОЙНУ. Я отмахивался как мог. Я не хотел договариваться об этом, потому что «Огонек» тогда был на ножах со многими в армии. Мы писали про генеральские дачи, а Ахромеев, начальник Генштаба, писал страшные обвинительные телеги на меня. Но он был честный служака — и, выслушав меня, дал добро. Еще надо было звонить генералу Варенникову — тоже можете представить себе мои чувства. Но и Варенников выслушал и помог Артему выйти на передовую. И Артем вернулся из Афганистана с медалью «За отвагу».

Тогда многие видели в такой добросовестной работе ступенечку к будущей отнюдь не журналистской карьере. Вот сейчас я что-нибудь этакое сделаю и буду большим начальником. Артем не хотел идти ни в депутаты, никуда. Хотя играючи мог войти в депутатский корпус хоть в тогдашнем Верховном Совете. Но он знал, чего он хочет ИМЕННО В ЖУРНАЛИСТИКЕ. И стал разрабатывать «Совершенно секретно», сделав из него огромный концерн, включающий и собственное телевидение, и все на свете.

Он стал великолепным менеджером, умеющим обрастать работающими интересными людьми. И поэтому он был нужен не прошлому, а будущему. Людей, символизирующих славное прошлое и переходные периоды нашей журналистики, у нас хватает. А вот хороших менеджеров и редакторов одновременно катастрофически мало. Я, например, вроде был какой- никакой редактор — но я знаю, что я плохой менеджер. Артем был и менеджером и редактором, знаменуя появление в России нового типа редакторского корпуса. Во всем, что он делал, была совершенно очевидна его талантливость. И она не была в укор или поперек кому-то.

У него и разоблачительность была какая-то иная, чем у всех. Резкость резкостью — но, по сути, он никого не сметал с лица земли, не растирал в порошок. Просто говорил: «Посмотрите — вот тут у нас есть ощущение, что происходит то-то и то-то. Мы считаем, что это вот так. И мы готовы отвечать перед законом за эту публикацию».

Он сделал очень много. Он вошел в свою зрелость, превзойдя своих огоньковских учителей, которые сейчас по праву гордятся им. Я уверен, что он мог сделать нечто лучшее и большее, чем «Совершенно секретно».

Что именно — сегодня можно только гадать.

Его будет не хватать тем, кто старше его, — в нем была надежда. Его будет не хватать тем, кто младше его, — потому что он был примером того, как много можно соткать самому не из связей и блата — а только из замыслов. Он не только сделал себя сам — он дал многим урок, как это можно сделать в самые что ни на есть переходные времена, когда все кругом только и ссылаются на то, что в такие времена сделать ничего невозможно.

Виталий КОРОТИЧ