Живой язык мертвой державы

В 70-е годы официальное советское обществоведение оповестило мир о том, что русский язык добровольно избран народами СССР средством межнационального общения. В те времена к подобным пропагандистским формулам ("развитой социализм", "новая историческая общность - советский народ" и т. п.) как в самой стране, так и за рубежом отношение было своеобразным: их воспринимали не столько как высказывания, сколько как шаманские заклинания, которые не имеет смысла ни проверять, ни оспаривать, ибо никакого содержания в них нет вовсе. Когда "народы СССР" в самом деле получили возможность что-то выбирать, вопрос, казалось бы, отпал сам собой.

Однако в пропагандистском тезисе неожиданно обнаружилась немалая доля правды. Язык империи не умер вместе с империей, а область его живого бытования не сжалась до границ Российской Федерации. В государствах, образовавшихся на месте советских провинций, живут десятки миллионов людей, говорящих и думающих на русском языке и зачастую просто не владеющих никаким другим. В некоторых из постсоветских стран - Латвии, Казахстане - русскоязычные жители составляют почти половину населения, а в Белоруссии именно русский - родной и наиболее употребительный язык для большинства граждан страны, к какой бы национальности ни причисляла их официальная статистика. В других государствах русский, будучи формально языком национального меньшинства, явно преобладает в крупных городах и в наиболее экономически и культурно активных социальных группах. Так, в среднеазиатских республиках русский, утратив статус начальственного языка и языка священных идеологических текстов, по-прежнему остается языком столицы и большого города, промышленного производства и технологической культуры. Его авторитет поддерживается и структурой новых экономических связей между обломками СССР, прежде всего - неослабевающим потоком экономических мигрантов из бывших провинций в бывшую метрополию. Ясно, что владение русским языком сильно увеличивает шансы гастарбайтера или челнока на успех в России. Однако и в тех странах, где русские не доминируют ни численно, ни культурно (Эстония, Украина), есть города и даже большие регионы с практически поголовно русскоязычным населением.

Русскоязычные жители постсоветских стран - люди современного общества, адресаты информационных потоков, носители и субъекты культуры, не совпадающей с культурой "титульного" народа. Практически во всех постсоветских государствах эта потенциальная аудитория достаточно велика для существования русских масс-медиа, часто успешно конкурирующих с национальными за популярность среди коренного населения. Во многих бывших республиках существует художественная литература (и прочее словесное творчество - песни и т. д.) на русском языке, причем как среди сочинителей, так и среди постоянных читателей немало представителей "титульной" нации. Если для русской диаспоры собственная художественная словесность - одно из средств сохранения национальной идентичности (для чего недостаточно быть лишь читателем литературы из метрополии), то для национальной интеллигенции участие в культурной жизни на русском языке имеет иной смысл: утратив имперский статус, русский язык приобрел привкус свободомыслия, интеллектуализма и сопричастности мировой культуре.

ХХ век, и вообще-то немилостивый к народам бывшей Российской империи, для Средней Азии и Азербайджана стал веком рукотворной культурной катастрофы. Проживавшие там этносы дважды - в 20-е годы и на рубеже 40 - 50-х - подверглись принудительной смене письменности, перейдя сначала с арабского алфавита на латинский, а затем с него - на кириллицу. Поскольку оба раза это сопровождалось массовым уничтожением носителей (живых и бумажных) прежней книжной культуры, поколения этих народов, входившие в жизнь во второй половине века, оказались отрезанными и от собственной письменной традиции, и от мировой литературы, лишь ничтожная часть которой переведена на их языки (и то часто не с оригиналов, а с русских переводов). Владение же русским языком позволяет в какой-то мере обойти эту искусственно вырытую бездну.

Естественным продолжением этой функции русского языка стала его роль языка университетского. Преподавание в республиканских вузах и в советские времена часто велось по-русски - ведь их выпускники включались в общесоюзную систему учета и распределения кадров и должны были быть готовыми к работе далеко за пределами своей республики. Попытки "национализации" высшей школы, предпринимавшиеся во множестве республиканскими властями во времена повального "национального возрождения", наткнулись на очевидные трудности: от нежелания и неспособности преподавателей перейти на национальный язык (затевать же полную смену кадров высшей школы в условиях постоянной нехватки денег даже на ее текущие нужды не решились даже самые радикальные приверженцы "национальной идеи") до отсутствия на этом языке приемлемых учебников по многим предметам, а часто - и необходимой терминологии. (Например, "озеро", "море" и "океан" на некоторые тюркские языки традиционно переводятся одним и тем же словом - как на таком языке прикажете преподавать гидрологию?) Разумеется, практически везде есть и преподавание на государственном языке (особенно в вузах, готовящих госчиновников и педагогов), но русский язык сохраняет свою роль "постсоветской латыни". Как правило, образование на нем более престижно, чем аналогичное "национальное". В республиканских университетах сохраняются пока и очаги "языковой рефлексии" - довольно сильные научные сообщества филологов-русистов (в том числе легендарная Лотмановская школа в Тартуском университете).

В традиционном обществе всего этого хватило бы, чтобы через какое-то время в бывших советских провинциях появились новые языки на основе русского - как полторы тысячи лет назад из пережившей свою империю латыни родились романские языки. Однако в обществе информационном слишком крепка узда школы и масс-медиа, привязывающая диалекты русской диаспоры к языку метрополии.