Ксения Зорина. Сентиментальный танк

Ф ильма Хотиненко "Макаров" я не видела. Залотуху раньше не читала. Это необходимое предисловие.

Лучшая вещь в этой книге, безусловно, "Танк "Клим Ворошилов-2". Для меня. Еще есть "Отец", "Платки" и сам "Макаров".

Все четыре повести - на самом деле сценарии, это не то что не скрывается, а иначе и не может быть: читаешь и видишь кино. Не потому, что перед тобой заготовка, не обладающая самостоятельной ценностью, а потому, что оба текста, словесный и визуальный, каким-то образом существуют в сознании параллельно, одновременно. Собственно, снимать уже нечего, - все снято. Виды, кульминационные моменты, непередаваемые портретные черты - все уже присутствует, не в тексте, а в твоей голове. Ни оператора, ни режиссера, ни актеров даже, по большому счету, уже не нужно. И так все видно.

Может быть, поэтому и снят именно "Макаров", а все остальное не снято? Потому, что в нем было еще что доделывать, что играть? Потому, что нужен был Сергей Маковецкий, чтобы оправдать существование Макарова? Ведь "Макаров", как это ни странно, здесь в каком-то смысле самый слабый текст.

"Макаров" неправдоподобен. Читая, все время думаешь о том, что важна именно не правда, а правдоподобие. "Макаров", рассказывающий о дне сегодняшнем, выглядит абсолютной ложью. Потому ли, что я не верю в этого провинциального поэта - графомана, разумеется (вот тут отчего-то, вопреки всегдашнему стремлению видеть в людях лучшее, возникает злое желание безоговорочно считать его графоманом, не видя ни единой строки); в его восторженную жену-редакторшу, целыми днями читающую наизусть стихи и уволившуюся из издательства от негодования, что теперь придется редактировать фантастику (в Москве-то все так вестернизировались и продались капиталу, что гоняются за такой работой, - неужели между нами действительно такая разница?); в его, как выясняется, еще в оны годы, по членскому билету Союза писателей полученную квартиру с кабинетом; в его детей; в его друга-милиционера? (Хотя в друга как раз почти верю.) Не верю в этих раздавленных переменами советских людей, которые раньше так хорошо жили, а теперь стали жить так плохо? Так вот же, в соседних трех текстах - сплошные советские люди, и в них я почему-то верю. Потому, что мне лично, персонально, претит личность Макарова (так, может, автор того и хотел!) и его недостаточно жесткая история, - или потому, что я живу сейчас и мне вся эта ложь бросается в глаза, а войны я не видела и не знаю, как все тогда выглядело на самом деле? Так ведь я и в провинциальном городе не живу - отчего же мне кажется, что так не может быть? Или все-таки все дело в отсутствии образца?

Дня сегодняшнего, о котором написан "Макаров", еще нет, - он не создан. Может быть, для следующих поколений он будет создан - в том числе и фильмом "Макаров"; не знаю. Но этому "Макарову" не к чему апеллировать, ему не на что кивать, взывая к нашей памяти - "Помнишь?". "Танк "Клим Ворошилов-2" отсылает не к войне, а к фильмам о войне, к уже созданной реальности - и потому правдоподобие его абсолютно. Потому каждая фраза - кадр, каждое движение - боль. Все узнается нами, все отзывается. В "Макарове" же не отзывается ничто. Нечему отзываться.

Или это действительно такое лживое, текучее, неверное время, что о нем ничего нельзя написать, кроме сказки о взаимоотношениях "поэта" и пистолета? (Вспоминается фильм Тягунова "Нога", снятый об Афганистане по рассказу Фолкнера, - ведь вроде бы такая же сказка, а выглядело правдой. Потому, что это Фолкнер или потому, что от того времени мы уже успели отдалиться и оно уже "есть"?)

Мне бы не хотелось, чтобы все это выглядело поношением Залотухи. Пока читаешь "Макарова", читается и "Макаров" - вполне нормальная повесть. Мысли о правдоподобии начинают лезть в голову именно когда переходишь в следующий текст - потому что "Клим Ворошилов" великолепен. Несмотря на сентиментальность и на то, что материалом для автора служит не война, а советские фильмы о войне. Иначе и быть не может, текст возникает только из текста. То, что написано в "Климе Ворошилове", уже существует - даже если в следующем тысячелетии книга эта поступит, по гамбургскому счету, в ведение будущего историка литературы забытой, второстепенной, этакого Рейтблата XXI века. "Клим Ворошилов" может вызвать и слезы, и восхищение - конечно, если очень хочется, любые слезы можно назвать действием принципа индийского кино, но если по телу твоему ни разу не прошла судорога, зачем было читать или смотреть? "Макаров" этой судороги не вызывает.

А "Танк "Клим Ворошилов" оправдала бы одна только сцена: курсант, зайдя во время отступления в церковь, встретившись глазами со священником и поняв, что от него ждут каких-то страшно важных, единственно возможных слов, говорит "Здравия желаю" и выходит. (Или другая, чудовищно сентиментальная, разумеется: мальчик начинает петь для оглохшего танкиста советскую песню - и ты понимаешь, что в этот момент в фильме пропадает звук.) В "Отце", где все уже ближе и оттого кажется менее безусловным и еще более сентиментальным, но все равно своим, в перестроечных полуфарсовых "Платках", которые поначалу уж точно выглядят страшной липой (а на самом деле это просто фильм про рабочий поселок, сколько было таких фильмов, и был в "Тарусских страницах" чей-то сценарий "Бумажные цветы" - кажется, Залотуха смотрится в него как в зеркало, а как же можно не смотреться?!), - все равно есть эти моменты. Момент, когда человек, обдирая в кровь тело, ползет по дурацкому ярмарочному столбу за никому не нужным петухом - псевдонародные увеселения - и вдруг оглядывается вниз, на людей, на землю. И ты видишь все это его глазами и чувствуешь его телом - чего еще надо? Один такой кадр спас бы целый фильм.

Все это, кроме "Макарова", выглядит как клятва в верности, hommage советскому кинематографу, - как если бы Залотуха взял и описал те фильмы, которые не сняли, не успели, которые никогда уже больше не снимут. И действительно: не стал же никто снимать "Клима Ворошилова". Видимо, так снимать уже невозможно.