Сырое и вареное: поэтика базара

Ведущий Иван Толстой

"Блеск урожайной луны" - так называется эта джазовая композиция Колмана Хоукинса - поможет нам сразу добраться до предмета нашей сегодняшней беседы.

Дело в том, что по старой фермерской традиции осенняя - урожайная - луна считается в Америке самой красивой. Проще всего это объяснить тем, что у тех, кто завершил ленивые труды, наконец, появилось время полюбоваться луной и плодами своих рук.

Осень в Америке, как и всюду, пора урожая, но об этом не узнаешь в супермаркете, где сосуществуют времена года. Чтобы вкусить сласть сезонного продукта, надо отправиться на базар, где по-прежнему царит согласие между календарем, природой и желудком.

К счастью, в последние годы большие и маленькие крестьянские - здесь их называют "фермерскими" базары вновь расплодились по всей Америке. Они торгуют не только вкусным, но и самым здоровым, исключительно органическим и сугубо натуральным съестным товаром. Теперь эти аграрные карлики все чаще перебираются с пригородных дорог на городские площади.

Главное на американском базаре - необязательность всего предприятия. Здесь продают то, без чего заведомо можно обойтись - пряные травки и домашнее вино, яблоки с дерева и почти парное молоко, грубый хлеб и самодельные пироги, странные соленья и хитрые варенья. Праздничные венки и прозаические веники. Конечно, все это - лишь фермерская закорючка на тучных полях нормального рыночного хозяйства, каприз гурмана, знатока, ценителя, наслаждающегося не только тонким вкусом базарного товара, но и тонким умыслом базарной торговли, которая снимает коммерческий налет с натурального продукта. Расположенный на обочине обычной экономики, базар может себе позволить веселую атмосферу детского праздника: рыночный механизм начинает работать понарошку, когда продающим важно не только продать подороже, а покупающим не только купить подешевле. В конечном счете, тут предлагают не крестьянскую еду, а крестьянскую мечту - фермерскую утопию о возвращении в доденежный рай, где продукт еще не отчужден от того, кто его произвел: что вырастил, то и продал, кто не работает, тот не ест.

Нью-йоркский базар - это угодья экологически чистого поколения бунтарей-идеалистов, которое подрастает на грядках Лонг-Айленда и Нью-Джерси.

Побывав на базарах Нью-Йорка, мы узнаем о нашем городе много нового и еще больше необычного. Однако, это не исключение, а общее правило, которое годится повсюду. Опытные путешественники, в какой бы город им не довелось попасть, первым делом отправляются на базар.

Когда-то базар был причиной города, теперь он часто служит ему оправданием. Посмотреть новые места можно и из самолета, но сдружиться с ними удается лишь на рынке. Желудок - родина души, и базар позволяет познакомиться с ее окрестностями. Его фамильярная бесцеремонность никого не подводит. Базар сразу берет быка за рога и ведет вас на кухню. В гостиной вы успеете побывать сами, когда откроют музеи, в столовую вас отведут корыстные рестораторы, в спальню - как повезет, но, начав день на рынке, вы проведете его своим среди чужих.

Поженив историю с географией, базар образует живой колодец в древность. Здесь продают то же, что сто лет назад, и двести, и триста. Археология съедобного связывает человека с родиной мертвым узлом кулинарных привычек и природных условий. Умный базар - триумф местного над привозным, глупый - вырождается в супермаркет.

Всякий город невозможен без базара, но только на Востоке базар бывает городом. Таков Фес, арабская столица Марокко, которую ЮНЕСКО справедливо считает последней обителью средневековья. Здесь нельзя не заблудиться, но потеряться вам не дадут стены, надежно запирающие толпу, составленную из людей, ослов и мулов (верблюды остаются за воротами). Попав на восточный базар, вы неизбежно становитесь его частью: торгуетесь с чеканщиком, пьете мятный чай на коврах арабской кофейни, обедаете кебабом в подозрительной обжорке, лакомитесь пятнистой халвой с лотка мальчишки-разносчика, утоляете жажду у гремящего медью водоноши, пытаете судьбу у звездочета, остерегаетесь лучших в мире карманников и толпитесь без всякого дела, потому что степенно прогуливаться тут негде. Очень скоро рыночная круговерть укачивает до дурноты. Как в лесной чаще, пространству тут не хватает горизонта, на котором мог бы отдохнуть глаз. Не справляясь с пестротой впечатлений, мозг впадает в дрему, а оставшаяся без управы личность отдается на волю базара.

По-другому экзотичны базары в Андах. Если в Старом Свете рынок умеет заменять город, то в Новом он может предшествовать ему, являя собой единственный оплот цивилизации. Ее здесь всю исчерпывал взгромоздившийся на пьедестал из картонных ящиков телевизор. По воскресеньям он показывал футбол, а в будни цивилизация не работает. Вокруг голубоглазого идола нежно бурлит базарная жизнь. Тихие, как ламы, индейцы, торгуют только необходимым. Во-первых, листья коки, без которой в этих высокогорных краях не выжить; во-вторых, пятьдесят видов картошки, ни один из которых на своей родине не похож на ту, что мы любим - с укропом; в-третьих, мохнатые морские свинки на жаркое, - попав на тарелку, они становятся неотличимыми от крыс, и тогда уже жалеешь не их, а себя.

Но, все-таки самым необычным базаром в моей жизни был тот, возле которого я вырос. Отделавшись от причуд нетривиальной экономики, рижский рынок теперь считается лучшим в Европе. Отчасти этот титул объясняет тусклое балтийское солнце, позволяющее плодам зреть без спешки, отчасти - латышский стол, охотно заменяющий обед копчеными деликатесами, отчасти - местные традиции, понимающие цветы - живыми, сыроежки - солеными, пиво - бочковым, а базар - нарядным, но больше всего, как водится, тут виноваты коммунисты. Страх перед ними заставил довоенную Латвию обзавестись воздушным флотом. Не привыкнув сражаться, латышские генералы сделали наименее воинственный выбор. Авиацию независимой Латвии должны были составить дирижабли, напоминающие раздувшиеся от гордости кабачки. У тех и у других, как известно, видимости больше сути: в кабачках - одна вода, в дирижаблях - воздух. Решив оснастить армию мыльными пузырями, рижане построили для них пять громадных гаражей, занявших изрядную часть городского неба. В них-то и разместился наш знаменитый рынок.

Каждый раз, когда практичный балтийский дух рядится Дон-Кихотом, из него получается Санчо Панса. Они даже похожи: ангары базара тоже пузаты. Под их далекими сводами нашли себе приют и жирные голуби, и жадные ласточки, и дерзкие чайки, и вертлявые воробьи. Вольготно раскинувшись под сенью своих летучих павильонов, рижский рынок до сих пор хранит все, что осталось от моего детства - лесную землянику, преступно отказывающуюся пахнуть в Америке, картошку, не умеющую в Новом свете быть молодой, и миноги, которые здесь считают сорной рыбой и уничтожают как класс.

Ассортимент родного базара складывается в мою интимную - внутриклеточную биографию. Разложив ее на прилавке, базар подробно рассказывает о том, как он стал мною, превратив свою плоть в мою.

Таинство этой метаморфозы наделяет рынок не меньшим символическим богатством, чем храм, театр или церковь. Соединив в себе все перечисленное, базар разыгрывает величественную мистерию, посвященную, как все они, рождению и смерти.

С первым - проще. Очевидная связь плодов с плодородием наделяет базар той пасторальной эротикой, которую аристократы ценили в пастушках, пионерки - в Тургеневе, торговки - в говядине. Еда эротична уже потому, что один ее вид будит вожделение и заставляет пускать слюнки. Правда, мы, привыкнув к другим протезам сладострастия, утратили очаровательную двусмысленность кухонных сцен, которые заставляли хихикать бюргеров перед изображением курицы, насаженной на вертел. Разучившись видеть в снеди буйную фантазию разбушевавшейся плоти, мы утратили чутье к похабным эмблемам плодородия, хотя на базаре они те же, что и в "Плэйбое": твердое и пустое, длинное и круглое, огурец и тыква.

Прозрачно намекая на обстоятельства, ведущие к рождению, базар маскирует румянцем то, что связано со смертью. Но что есть рынок, как не похороны всего живого? Базар - полигон небытия, на котором учатся творить силы разрушения. Наливаясь соком, сорванный плод дозревает уже мертвым. Лежа на прилавке, он продолжает жить - то есть растут трупные пятна, которые мы справедливо принимаем за признаки зрелости. Умело дирижируя процессом умирания, базар пользуется и тем, чем все брезгуют, - разложением. Торгуя дичью, он подолгу выдерживает ее в перьях, чтобы по дороге к падали мясо становилось мягче и вкуснее. Прикосновение смерти делает кильку пряной, селедку - сладкой, яблоко - спелым.

Не помню, кстати сказать, яблок вкуснее тех, что мы раскладывали в целях закуски на припорошенном снегом надгробье. Схваченные морозцем, они рдели, как пушкинские красавицы, и отличались особой сладостью. Memento mori в этом натюрморте не случайно, но и неумышленно: уютнее всего в Риге было выпивать на старых кладбищах, под ганзейскими дубами, у нетвердых железных крестов, на которых с трудом читались готические имена и латинские числительные.

Танец жизни со смертью сделал гармоничной рыночную палитру. Базар справился с тем, от чего отступились модельеры - с пестротой. Тошнотворное мелькание цветов вынудило моду сосредоточиться на аскетическом черно-белом варианте, оставив многоцветье природе. Мученье для глаза, пестрота, впрочем, раздражает нас не только в дешевых универмагах, но и в дорогих галереях. Чем больше цветов, тем им труднее ужиться друг с другом. Компрометируя разнообразие, пестрота маскирует серость. Зато радуга не бывает пестрой, как осенний лес, весенний луг - и обильный базар. Дерзкая смесь его урожайных цветов сливается в полнозвучный аккорд, счастливо избегая безвкусного диссонанса. Разгадка этой гармонии в том, что базарный экспонат, в отличие от художественного, способен умереть, а значит жить. Цвет бродит в теле продукта, заряжаясь от него той энергией, что продлевает жизнь соленому груздю и квашеной капусте. Попав на картину, благородная рыночная пестрота убивается стерильностью, как маринованный огурец уксусом. Вот почему музей не заменит базара, хотя и старается.

Пасясь на тучных нивах рынка, натюрморт учился жить у мертвой природы. Цветущее разнообразие базара являло полноту существования в его самых аппетитных формах. Впрочем, базар вызывал у художника не только кулинарные, но и обыкновенные восторги. Так, охотничьи трофеи у Снейдерса предназначены для чучела, а не того скромного застолья, которое так любили изображать его голландские преемники.

Разница красноречива, ибо она указывает на границу двух эпох, школ и культур. Фламандский натюрморт изображает сырые продукты, голландский - приготовленные. Первый крутиться на рынке, второй - на кухне.

Если базар - перекресток живого с мертвым, то натюрморт - перекличка сырого с вареным. Перейдя от прилавка к плите, натюрморт перебрался к магическому интерьеру. На место крестьянского двора и базарной площади пришла кухонная мистика, в которой таинство смерти сменила мистерия труда.

Прообраз социального метаболизма, кухня сделала первый шаг по той дороге от базара к фабрике, что привела нас к супермаркету.

Супермаркет - американское изобретение, давно завоевавшее ту часть мира, которая может себе его позволить, появился на свет не из богатства, а из бедности.

Обстоятельства его рождения убоги: великая депрессия, городские задворки. Майкл Куллен, открывший первый супермаркет в 1930 году, использовал под магазин заброшенные индустриальные помещения на окраинах. Считалось, и справедливо, что здесь все дешевле. Но в основе лежала не экономика, а психология.

Супермаркет, сделав из нужды добродетель, охотно демонстрировал всем свою бедность: чтобы лишний раз не раздражать разоренную кризисом Америку, он убрал с ее глаз посредника - продавца.

Супермаркет - это эмбрион торговли: товар здесь только отпочковался от производителя и поэтому не успел еще обрасти жирком прибавочной стоимости. Покупатель приходил не в магазин, а прямо на склад, на оптовую базу, где ему не возбранялось шарить по полкам. Тут он вел себя хозяином, во всяком случае, - хозяином положения.

В первых супермаркетах с их казарменной чистой и армейской дисциплиной еще чувствовалась индустриальная поэтика. Продукты здесь имели отчетливый промышленный, а не аграрный привкус. Штабеля и поленницы банок и пакетов, казались плодами того бесперебойного конвейерного труда, по которому тосковала страна, где каждый четвертый рабочий стал безработным. Супермаркет тащился если не заменить, то хотя бы напомнить Америке фабрику. Поэтому он так решительно предпочитал штучному до бесконечности размноженный серийный товар, создающий эффект безграничного и вечного изобилия: супермаркет, как природа, не терпит пустоты.

Что касается натюрморта. То, попав в супермаркет, он стал дизайном. Беда в том, что органику нельзя переделать, только - изуродовать, скажем, вырастив прямоугольные помидоры, лучше влезающие в ящик. Однако, кто станет обедать квадратным? Разве что космонавты. Ироническим комментарием к этим нелепым опытам стали натюрморты поп-арта. Так, одна из ранних картин Энди Уорхолла хоть и называется "Персики", изображает не фрукты, а консервную банку с ними. Не способный украсить продукт супермаркет прячет товар под паранджей упаковки.

Однако сегодняшний супермаркет уже не похож на вчерашний. Постоянно увеличиваясь в размерах, он достиг критической массы и раскололся на множество мелких магазинчиков, собранных под одной крышей: от пекарни и кулинарии до рыбной и зеленной лавки. Его функциональная геометрия расчленилась уютными закоулками. Прямые, как палки, полки дополнились ящиками и бочками. Продукты завернулись в прозрачные одежды, чтобы показать себя, а не рекламную этикетку. И даже продавец - приветливый, но солидный, в фартуке, но и в бабочке - возвращается на свое место. Так фабричный ландшафт супермаркета стал вновь напоминать натюрморты. Круг завершился, - и супермаркет стал базаром.

Строго говоря, рынок эстетически самодостаточен: он - пейзаж съестного. Живописный от природы, базар дал художнику тот бесценный урок натюрморта, который помог живописи развести форму с содержанием. Натюрморту свойственна тавтология породившей его вывески - "я есть то, что есть"": селедка, изображающая селедку. Избавив картину от повествовательности, он заменил ее, как говорил Мандельштам, "мудрой физиологией кисти". Увлекшись, натюрморт, освободил искусство от смысла, идеи и темы. Перестав рассказывать истории, он давал высказаться изображенным предметам, превращая полотно в театр вещей.

Заразившись на базаре фундаментальной простотой, натюрморт обновлял искусство, обучая его вещной азбуке. Осваивая ее, базарной поэтикой всерьез заинтересовался футуризм. Мечтая построить новый мир из вещей, а не идей, они никогда не брезговали материальным низом бытия.

Русским авангардистам поэтика рынка была особенно близка, ибо у них перед глазами была народная базарная вывеска. Дело в том, что дореволюционная Россия - в массе своей неграмотная - нуждалась в огромном количестве вывесок. Их по строгому канону писали мастера, входящие в артели, подобные иконописным. Вывески придавали русским городам самобытный, живописный и "аппетитный" облик, живо напоминающий о фламандских натюрмортах. Исследователь русского примитивизма пишет:

"Зелень свешивалась из корзин, буквально заполняя обращенный на улицу фасад. По сторонам от входа в мясную висели чудовищного размера быки, над входами в булочные - золоченые кренделя, над бакалейными - пирамиды сахарных голов, сыры, над рыбной лавкой - бочки с икрой или осетровые туши. Продвигаясь вдоль улицы всплошную занятую магазинами, наблюдатель мог любоваться бесконечным нагромождением снеди, наслаждаться ее количественным размахом".

Поколения художников-передвижников проходили мимо вывесок, смотрели в упор на их живопись и не замечали. Открыли живописную вывеску футуристы. На этих аляповатых досках российские футуристы, занятые поисками "самовитых слов", учились искусству, освобожденному от идеологической сверхзадачи.

Еще в 1913 году, опасаясь того, что печатный станок и распространение грамотности убьет вывески, Давид Бурлюк призывал сберечь вывески в музеях. Этот призыв не был услышан, и практически все старые вывески были уничтожены в революцию.

Хотя вывески исчезли из послереволюционного обихода городского, их поэтика успела радикально изменить характерного искусства. Весь ранний авангард тогдашние критики презрительно именовали "натюрмортной живописью". В равной степени это относится и к литературе.

Глубже всех базарная поэтика проникла в творчество Николая Заболоцкого. Пророк натюрморта, придавший ему космическое значение, он умел "глядеть на предмет голыми глазами". Подчиняясь этому колдовскому взгляду, мертвая натура разыгрывала трагикомическую мистерию базара.

В поэтических натюрмортах Заболоцкого секс и голод правят миром, сидя за балыком:

Хочу тебя! Отдайся мне!

Дай жрать тебя до самой глотки!

Мой рот трепещет весь в огне,

Кишки дрожат, как готтентотки,

Желудок в страсти напряжен.

Голодный сок струями точит,

То вытянется, как дракон,

То вновь сожмется, что есть мочи,

Слюна, клубясь, во рту бормочет,

И сжаты челюсти вдвойне...

Хочу тебя! Отдайся мне!

Трактуя пищеварение, как совокупление, Заболоцкий - вслед за природой - соединяет зачатие со смертью.

Там кулебяка из кокетства

Сияет сердцем бытия.

Над нею проклинает детство

Цыпленок, синий от мытья.

Он глазки детские закрыл,

Наморщил разноцветный лобик

И тельце сонное сложил

В фаянсовый столовый гробик.

Так, увязывая сырое с вареным, как мертвое с живым, поэтика базара не только подражает мирозданию, но и исчерпывает его.