Оригинал материала
Все едино
Российскому обществу жить стало хуже, жить стало скучнее
(Валерий Васильев)
Данные опросов ВЦИОМ второй половины 90-х годов о разных областях жизни российского общества, кажется, начали за последние месяцы складываться в некую картину. Основная ее характеристика - все более явное, последовательное и однозначное устранение социального разнообразия. Это выцветание заметней всего в политической сфере (она же и больше других на виду), но то же можно сказать про любую другую область публичного существования. По сути дела, на сегодняшней авансцене отсутствуют какие бы то ни было независимые социальные силы, сообщества, группы, представляющие и отстаивающие свои интересы. Исчезли сколько-нибудь самостоятельные политики да и вообще авторитетные в своей сфере и в стране, по-человечески крупные личности, которые могли бы выступать равными партнерами власти, быть ее открытыми оппонентами, выдвигать серьезные идеи, отстаивать принципы, давать авторитетную и квалифицированную экспертизу происходящего.
Сам уровень обсуждения обществом его собственных проблем - в Думе, на общедоступных "круглых столах", в средствах коммуникации - резко обмелел. Отсюда массовый, начиная с середины 90-х, переход российских граждан к развлекательным, легким телепередачам - старым советским фильмам и российским детективным сериалам, эстрадным концертам и выступлениям юмористов, криминальным хроникам, программам о здоровье, доме и семье: аудитория их поклонников насчитывает сегодня от трети до трех четвертей взрослого городского населения страны, включая не только ностальгирующих пенсионеров, но и молодых горожан. Так что задает ли ВЦИОМ вопросы о "героях года", о социальных институтах или об отдельных политических деятелях, которым доверяет население России, на протяжении последнего года рядом с фигурой Путина - либо напротив него - практически никого нет.
Впрочем, начало было положено еще первым российским президентом, который постепенно разрывал связи с немногочисленными, но наиболее квалифицированными группами образованного слоя, прореформаторски ориентированными специалистами (начиная с Гайдара и его команды), новыми тогдашними кандидатами в публичные лидеры (Станкевич, Болдырев, Шохин и др). Постепенно "конкурентные" силы и фигуры из области общего внимания были удалены. Но предварительно они были переоценены общественным мнением, масс-медиа, политиками из высших эшелонов власти в резко негативном плане - так оформились химерические двойники отсутствующих в реальности публичных политиков, которые приобрели вид подпольной "мафии", закулисных "олигархов" и т.п. Из языка власти, а потом и социальной элиты - интеллигенции - ушла лексика социальных перемен, слова о реформах, о "нормальном" (по западным образцам) обществе, мировом контексте и проч. Сегодня нет ни одной различимой, авторитетной группы, силы, слоя в обществе, которые бы определяли себя подобными словами и, что важней, связывали бы собственную судьбу с соответствующими процессами (доля людей, заведших собственное дело, на протяжении всех пореформенных лет не меняется и остается по-прежнему крайне низкой - меньше 4% взрослого населения). Абсолютное большинство российских граждан за вторую половину 90-х годов показало - вне узких рамок чисто тактического приспособления и выживания, - что не хочет жить иначе. И дело даже не в том, лучше или хуже, а попросту по-другому.
Сколько-нибудь самостоятельной фигурой для российского общественного сознания перестал быть и "Запад". Значения этой обобщающей инстанции - и реальной, и воображаемой - тоже были переосмыслены в негативном плане. Сыграла здесь свою роль и старая, еще с пушкинских, если не с петровских, времен идущая традиция: отворачиваться от Запада, как только он начинает критиковать Россию (подобные двойные стандарты - важный механизм пассивной адаптации к сложным обстоятельствам, ухода от реального выбора и самостоятельного действия).
Ощутимые различия между разными социальными группами, между берущимися или, вернее, бравшимися так или иначе представлять их интересы партиями и отдельными политиками сегодня практически стерлись. Партийной системы как таковой в стране сейчас нет. Это в полной мере проявили последние президентские выборы. Все оппоненты главного кандидата получили на них меньше голосов, чем на предыдущих, а ни о какой третьей силе, вроде Лебедя, собравшего в 1996 году одиннадцатимиллионный электорат, речи уже не заходило. Напротив, в стремлении не упустить возможности присоединиться к побеждающей власти 12% вчерашних коммунистов, почти 40% прежних "яблочников", больше 40% элдэпээровцев, свыше двух третей "правых" и 70% сторонников ОВР - не говоря уж о почти поголовном "Единстве" - проголосовали за Путина.
Главной фигурой политической и общественной сцены стал политик-демагог в паре с создающим его имидж "прагматичным", а то и попросту циничным технологом-пиаровцем. Политическая и шире - общественная ситуация на нынешний день такова, что проблемы ценностей, целей, альтернативных путей движения общества, реальных изменений в стране сменились "рабочими" вопросами сосредоточения и удержания власти, а соответственно - задачами политтехнологии, обеспечивающей этой власти, когда надо, максимальную и недифференцированную поддержку.
Устройство политического поля выглядит сейчас так, словно никаких политических институтов и независимых сил в обществе (самостоятельный парламент, различные партии, компетентные и авторитетные средства коммуникации) не существует. Даже удержавшиеся на сцене, политические фигуранты вроде Строева или Селезнева, Немцова или Явлинского - теперь такие же "тени" самих себя, своих вчерашних ролей и амбиций (см. табл. 1).
Кто еще?
Дополнение первое: назначенные хозяева. Перерождение форм и функций - общий, может быть, основной на нынешний день социальный процесс в российском обществе, его протоинститутах, его квазиэлитах. Мы по-прежнему имеем дело с процессами распада прежней социальной системы, эрозией самих принципов ее организации. Они идут в разных сферах, действуют в разных направлениях, но в совокупности работают на одно. Социальный рельеф делается плоше, уровень и состав публичной жизни, масштаб ее ориентиров усредняется (среди прочего - за счет того, что одни, можно сказать, присели, тогда как другие вытянулись на цыпочках). Новых публичных фигур нет (см. табл. 2). Обмелевший политический и общественный подиум заполнили исключительно остатки советской номенклатуры последнего призыва. Массовая растерянность, катастрофические настроения, а затем нарастающая у образованных слоев государственных служащих (людей с "поплавками") ксенофобия, ориентация на символы и престиж державы, реанимированный комплекс российской исключительности и прочее показали, что никаких других профессиональных функций за пределами обслуживания власти этот контингент выполнять не в силах.
Характерно в этом смысле возвращение на авансцену прежних советских учреждений из разряда Минкульта и Минпечати. Однако эта тенденция не ограничивается вчерашними госмонополистами. Значительно шире и ее социальный смысл. Речь, в потенции, идет о публичном утверждении такой фигуры, как назначенный и узаконенный высшей властью ("уполномоченный") хозяин выделенных ему ресурсов - будь то природных, хозяйственных, коммуникативных и прочих. В этом ряду стоит, вероятно, рассматривать и "добровольно-принудительный" приток новых членов в Союз предпринимателей Вольского, который, напомним, вначале объединял исключительно "красных" директоров прежней оборонки, а потом на время как бы исчез из поля общего внимания. В этом свете прокламируемую централизацию власти и укрепление исполнительной вертикали приходится понимать так, что для каждого участка общественного поля предполагается более или менее один хозяин, подконтрольный властным верхам и в той или иной степени - а иногда исключительно - зависящий от них. Это, понятно, не партнер власти, это ее слуга. Такие персонажи - не элита. Элита, во-первых, самостоятельна, почему и задает модели, ориентиры поведения, она не получает "указания" от других и им не подыгрывает. Во-вторых, элита воспроизводима, чем и отличается от героев моды и людей случая (воспроизводится не значит плодится - для этого кому ума недоставало; нет, она воспроизводит авторитетные образцы собственных действий и оценок).
Дело не только в попытках огосударствления общества сверху (что, кстати, не ограничивается политической сферой). Не меньшую тягу к монополизации своей делянки демонстрируют разного рода самоорганизующиеся "снизу" союзы и объединения - скажем, оргкомитеты плодящихся на глазах общероссийских премий: показательно, что они теперь все чаще именно общероссийские, а не, к примеру, отдельных издательств или профессиональных сообществ. Характерная в этом смысле инициатива самого последнего времени - премия "Национальный бестселлер" со своим оргкомитетом и Большим жюри. Казалось бы, при чем здесь жюри, если речь о бестселлере? Собрать данные о книгопокупке с компьютеров крупнейших магазинов и коллекторов - вот и весь разговор. Но ведь останется не у дел протономенклатурная структура, придется обойтись без публичных ритуалов. И как тогда узаконить фигуру еще одного "технолога" с его тоже весьма агрессивными стратегиями всевозможных промоушенов - пиаровца от культуры, который в последнее время претендует едва ли не на главное место в культурном пространстве? Он теперь все чаще бывает виртуальным (в смысле - электронным), но от этого ничуть не уменьшается реальность его "понижающего" воздействия. Скорее, наоборот: скажем, сегодняшнему телевизору граждане доверяют все меньше, брюзжат на него куда чаще, а смотрят все больше и хотели бы еще и еще.
Дополнение второе: затрудняющиеся ответить. Еще один, тоже не очень новый социальный персонаж сегодня - "человек не знающий" (в терминах социологических анкет - "затрудняющийся ответить"). Это вовсе не бесформенная "масса", можно проследить, как склады- вается и трансформируется этот контингент. Его значимую часть составляют группы, за 90-е годы разочаровавшиеся в идеях и символах, которые они вчера поддерживали ("перестройка", "реформы", "Запад"). Вначале они проявляют себя именно в отказе от определенных ответов: это первая фаза - отчуждения от позитивных оценок настоящего. Затем они дрейфуют в сторону тех наименее обеспеченных любыми ресурсами групп (более пожилых, менее образованных, низкодоходных), которые в силу своего социального положения и скудости символических ресурсов первыми стали давать негативные оценки нынешней ситуации, будущего либо придерживались их уже с самого начала.
При такой диффузии подобные оценки теряют определенность, осознанность. Они образуют общий негативный "горизонт" ожиданий. На следующей фазе такого рода не конкретизируемое, "блуждающее" недовольство создает ценностные предпосылки для появления в обществе - по контрасту - идей "твердой руки", наведения "жесткого порядка". А соответственно - для оправдания чрезвычайных мер, состояния всеобщей мобилизованности, укрепления изоляционистских настроений.
Так, к примеру, эйфория конца 80-х - начала 90-х годов по отношению к разом открывшемуся тогда Западу сменилась растерянностью, а затем негативной переоценкой практически всего западного, включая мотивы западной помощи России (см. табл. 3). Еще позже, после резкой вспышки американофобии вокруг событий в Косово, отрицательное отношение перешло в пассивную фазу. Но вместе с тем оно подспудно трансформировалось в позитивное утверждение "особого пути" России - тягу к консолидации вокруг безальтернативных символов "своего", будь то "вождя" или "пути" (см. табл. 4, 5); характерно, что в электорате Путина (по заявлениям самих избирателей - скорее прореформистском) идею "особого" пути России поддерживают чаще, чем в среднем.
Носители подобного сознания весьма чувствительны к фигуре "победителя" и составляют потенциальный актив тех, кто первым поспешит к нему присоединиться. Так они переоценили свое неучастие в голосовании после победы Путина (38% не пришедших на выборы после объявления результатов признали, что теперь проголосовали бы за победителя); точно так же произошло с одобрением гимна после его принятия Думой (до этого его поддерживали 46% опрошенных, после - 75%).
Персона...
Персонификация политики (когда действующими фигурами и силами выступают не группы и институты общества, но кресла в иерархии власти и занимающие их лица), как правило, сопровождается в обществе, в масс-медиа, вообще в публичном языке разделением смыслового мира по принципу "мы" и "они", а соответственно и созданием образов "врага", демонизацией "предателей" и проч. Подобные упрощения облегчают для массового сознания, включая сознание "разочарованных", психологическую "разгрузку" (в основе здесь, понятно, никакая не психология, а вполне ясная социология). Так с помощью двойного стандарта оценок, о котором уже говорилось, обеспечивается временное вытеснение напряжений, которые традиционно испытывает большинство наших граждан, в том числе образованное сословие по отношению к власти.
Скажем, в российском общественном мнении весь последний год сохраняется очень высокое демонстративное доверие нынешнему президенту (в ноябре его деятельность одобряли 70%), хотя проводимая им политика и ее реальные успехи оцениваются крайне низко (примерно половина респондентов считает, что ни в экономическом положении в стране, ни в уровне жизни ничего не изменилось к лучшему).
"Вина" при этом переносится на "правительство" - его деятельность не одобряют 46% опрошенных (в других случаях козлами отпущения выступают уполномоченные представители президента на местах, "генералы", "бюрократы" и т.п.). Другой двойной стандарт - разделение оценок происходящего применительно "к себе" и "к стране". Положение собственной семьи и ситуацию в месте, где семья живет, респондент оценивает не только более реалистично (все-таки их он знает по опыту, а не из телевизора), но и более позитивно, повышая этим самооценку, хваля "свое болото".
Подчеркнем, что все упомянутые выше процессы шли и по-прежнему идут на фоне сохранения и даже роста недоверия граждан ко всем институтам российского общества, за исключением наиболее простых в социальном плане и наименее современных по моделям поведения, социальным ролям. Таким исключением - это полюс максимального доверия в общественном мнении сегодняшней России - стали авторитарные силовые структуры (армия, органы безопасности - им в сентябре доверяли 35%) и диффузные, квазиморальные авторитеты, символы неструктурированной общности "всех как одного" - Русская православная церковь в лице ее иерархов (39%).
Так что поразительное для многих экспертов и просто сторонних свидетелей доверие российских людей к президенту - это их перевернутое недоверие остальным общественным структурам, инстанциям и фигурам. Оно создано исключительно из негатива, по принципу отрицания нежелательного, непонятного, неподвластного усилиям людей - их отторжения от нарастающего беспорядка в экономике, балагана в политике, кровавой бессмыслицы в Чечне.
Напротив, соединения положительной программы, содержательных идей и целей у главной политической фигуры в стране с интересами больших социальных групп по-прежнему нет. Как нет и реальных позитивных успехов у большинства людей, а значит, нет надежной основы для их уважения к себе и своей стране (только на таком депрессивном фоне и может показаться результативной игра в символические бирюльки вроде гимна).
Масса населения при этом последовательно минимизирует свои запросы и переходит опять-таки ко все более простым (по смысловому составу, по ценностному наполнению) образцам и моделям поведения. Преобладают пассивная адаптация, консервация остатков прежнего образа существования, выживание как норма жизни, привычка и ориентация на уже известное, повторяющееся как единственную гарантию "устойчивости". Казалось бы, перед нами чисто реактивные формы негативного самоопределения. Однако далее, в ходе последовательного упрощения, подобные ощущения недоступности сколько-нибудь достойных целей, символы собственной слабости переводятся в позитивный план. Их соединяют с аморфными образами национального целого ("народа"), столь же неопределенным типом "особого, нашего человека", метафорами исключительной судьбы, "русского пути". Так они принимают вид значимых человеческих качеств, совокупных свойств народа, размытых моральных оценок: "простоты" (против любой "сложности"), "коллективизма" (против "ячества"), "долготерпения", "готовности к жертвам" (против "активизма"), "духовности" (против "делячества") и проч.
В массе укрепляются проявления нео-традиционализма (см. табл. 6-9). В средствах массовой коммуникации - особенно к "праздникам" - разворачивается целый маскарад национальных добродетелей. Идет переоценка событий, фигур и символов советской эпохи, ретуширование фактов и героев брежневского периода. А все это, в свою очередь, на время поддерживает, худо-бедно склеивает распадающиеся центральные институты прежней власти (силовые ведомства, номенклатурную вертикаль) и формы коммуникации, характерные для "закрытого" общества ("телефонное право").
... и масса
Могут сказать, что описанный социальный порядок отвечает нынешним массовым ожиданиям российских граждан. Это во многом верно. В июле 2000 года 60% из 1600 опрошенных по стране считали, что проблемы, стоящие перед Россией, может сейчас решить именно "сосредоточение власти в одних руках" (лишь 27% связывали решение этих проблем с независимостью всех ветвей власти). И все-таки это верно лишь отчасти. Так, 36% граждан в сентябре 2000 года считали, что с приходом Путина к власти политика стала менее открытой, что в ней сегодня преобладают закулисные интриги (в апреле этой точки зрения придерживались 26%), 34% - что борьба между разными политическими силами лишь обострилась (в апреле так считали 24%), 44% - что в стране царит атмосфера страха, напряженности, подозрительности (в апреле - 24%).
В августе каждый второй из опрошенных граждан согласился с тем, что "население уже устало ждать от В. Путина каких-то положительных сдвигов в нашей жизни". Очень отрицательно была оценена нерешительность президента в первые дни после известий о катастрофе подводной лодки "Курск". Начиная с осени 2000 года в массовых оценках всех сторон жизни общества явно преобладает позиция "не изменилось". В октябре уже две трети граждан были обеспокоены тем, что президент не предложил обществу "никакой программы", четыре пятых - что он "увяз" в чеченской войне и прочее. 47% в том же октябре признали, что необходима оппозиция Путину и его правительству (29% сочли такую оппозицию ненужной).
Программный тупик, отсутствие в стране позитивных идей и целей реального социального изменения, потеря обществом его социальной формы (можно сказать, его "массовизация", причем во многом - по советскому образцу), с одной стороны, делает необходимыми новые и новые витки экстренной мобилизации за счет ксенофобии и страха, каждый раз все более распыленной и слабой, а с другой - вызывает крайне быструю "усталость" человеческого материала. Запугивание оказывается все менее эффективным средством - ко всякой "чрезвычайщине" люди привыкают. При этом антимобилизационный потенциал - пассивная адаптация, снижение запросов, ориентация на сохранение минимального уровня домашней жизни - накапливается в наиболее периферийных группах общества, среди россиян с низким уровнем образования, жителей малых городов и села, пенсионеров, аполитичных и т.п.
Иными словами, сколько-нибудь разумных сил и действующих механизмов в публичном поле России не видно. И в этом, при всех уверениях в стабильности сверху и как бы готовности им верить снизу (эта игра нам тоже знакома не одно десятилетие!), заключена ненадежность, хрупкость всей нынешней политической и социальной постройки.