Александр Агеев. Голод 61

В есь ноябрь переползал что-то из хвори в хворь, да к тому же мучило нарастающее чувство неприязни к "литературе" (ну, знаете, как это бывает - временами вдруг начинаешь ненавидеть самых близких). Ничего страшного тут нет, рано или поздно проходит, но в остром периоде лучше поменьше друг с другом разговаривать, дабы не наговорить гадостей. Так что, может, и болезни мои были отчасти литературного происхождения.

А когда физически худо да еще эстетически тошно, решительно нет никакого желания геройствовать, переносить болезнь "на ногах" и поднимать голову с подушки ради сочинения сомнительной стоимости текста про сомнительной стоимости опусы, прочитанные в суете и спешке. Словом, и выздоравливать особенно не хотелось, потому что вообще любая несмертельная болезнь - сценарий тупо-оптимистический. Вчера еще ты совсем загибался, и прошибали тебя свежайшие мысли "о жизни и смерти", сегодня тебе уже хочется брусники, и ты ни о чем не думаешь, а завтра тебя даже не будет тошнить от созерцания наглой рожи известного телеведущего. А послезавтра совсем поглупеешь от физической радости выздоровления и начнешь с умилением читать аж поляковскую "Литературную газету" . Так что, если с другого конца посмотреть, то выздоровление - это нисхождение от сложного к простому, процесс деградации, коротко говоря.

Всю эту диалектику болезни//здоровья и ума//глупости очень подробно разжевывал своими простецкими мозгами Ганс Касторп, один из любимых моих литературных героев.

Я ведь, помнится, в последнем "Голоде" посоветовал публике перечитать дискуссии Сеттембрини и Нафты в "Волшебной горе" Томаса Манна - ну, и сам собственному совету последовал. Наверняка - единственный, что было бы абстрактно жалко, однако не сторож я брату своему, современному торопливому читателю. Но зато уж сам нисколько не разочаровался. "Волшебную гору" я помню довольно хорошо, раз в несколько лет перечитываю то целиком, то частями, но с последнего перечитывания, должно быть, лет семь прошло (и каких лет!), так что было опасение вдруг заскучать. Но ничуть не бывало.

Кстати, когда перечитывал, возникало временами чувство, что занимаюсь каким-то едва ли не неприличным делом: тут, понимаешь ли, новейшая суперлитература косяком прет, а я, вместо того чтобы тратить свои интеллектуальные силы на впитывание и растолковывание ее суперсмыслов жаждущей приобщения к ним публике, проваливаюсь вдруг на целую неделю в далекую и скучную архаику - читаю какого-то нафталином пропахшего Томаса Манна, которого Бродский , например, не любил.

О том, что Бродский Манна не любил, напомнил мне в очередной раз Лев Лосев: попалась на днях в руки старая "Иностранка" со статьей Лосева "Реальность зазеркалья: Венеция Иосифа Бродского" . Профессорская такая статья, от которой я что-то быстро заскучал - и опять взялся за "Волшебную гору".

А поскольку на фоне перечитывания заболел, то получил право выпасть хотя бы из части своих служебных графиков и оказаться некоторым образом в положении Ганса Касторпа: с градусником, "влажным очажком в легких" и праздностью, позволяющей о многом подумать. У Ганса Касторпа, правда, было на раздумья семь лет, а у меня всего несколько дней, но ведь никто и не оставлял мне небольшого наследства, на проценты с которого можно было годами припеваючи лечиться в Давосе.

Когда вот так выпадаешь из мимотекущей литературной реальности, да еще делаешь это с серьезной классикой в руках, поневоле все переоценивается. На второй день такой жизни, если не очень по телефону достают, начинаешь думать: а какого черта надо быть все время "на литературном посту", в позе внимательного наблюдателя? Ведь, как правило, новые книжки, которые читаешь по обязанности, радости приносят мало - уж куда меньше, чем полузабытая или вовсе непрочитанная классика.

Когда я открываю любой роман Томаса Манна, я попадаю в художественный мир, где меня ждут, где ко мне и моему собственному миру относятся с величайшей серьезностью и уважением, где свято чтут древний контракт между писателем и читателем. Здесь я нахожусь, что называется, в "правовом поле", и все это превращает чтение в достойное и значительное занятие. Человек, который любит читать, не может не тосковать по пространству, где чтение - не онанизм, не садомазохизм и не другой какой-нибудь способ самоуслаждения или самораздражения, а достойная работа коммуникации на высоком технологическом (то есть - этическом и эстетическом) уровне.

Многие же современные тексты я читаю как бы из-за недружественной спины писателя, который меня знать не знает и острыми локтями акробатически отпихивает, который мне ничего не должен ("литература никому ничего не должна"!), но при этом свято убежден, что я-то, читатель, у него по уши в долгах, а потому обязан терпеть весь его жалкий подростковый "беспредел". Нет, и в самом деле: читая современную словесность, я себя чувствую порой в толпе агрессивных подростков. Все они талантливы (талантливость прет из них, как прыщи), но безответственны, шкала ценностей у них эгоцентрическая (ценность моей жизни и личности на ней не просматривается), а потому пребывать с ними в тесном контакте некомфортно и, в конечном счете, унизительно.

И чтение из достойного дела превращается в какое-то, прости господи, вынужденное "сафари" без азарта, зато с массой бытовых, нравственных и эстетических неудобств.

Но это я говорю о "серьезных" писателях, а еще есть роты и батальоны "чего изволите", подвизающиеся в сфере модного нынче "экстремального досуга".

Словом, пока болел, имел полное право простые мысли думать и простыми вопросами задаваться: "Почему, когда классику читаю, себя человеком чувствую, а когда современную словесность - не то подопытным кроликом, не то бедным родственником?"

Мысли, вестимо, непрофессиональные, несправедливые и огульные. Есть и в нынешней литературе многое, что радует, хотя и выпадают такие вещи, как правило, одинокими кристаллами: хочется, но не удается пока сказать "художественный мир Михаила Шишкина". Или Ольги Славниковой. Или Юрия Буйды. Или Ирины Полянской. Ну, еще пять-шесть имен в голове - может быть, и не надо больше на русскую литературу?

К тому же классикой, как одеялом, надолго не накроешься: расслабляться нельзя, жизнь требует ежедневного труда адаптации к ней, и актуальное чтение здесь что-то вроде мобилизующего тренинга.

Короче говоря, как немножко очухался, вылез в книжный магазин и накупил журналов да книжек для восстановления связей с реальностью.

Можно сказать, что мне повезло, потому что первое, что я прочитал, были "метафизические хроники" Леонида Костюкова под названием "Великая страна" в ноябрьской "Дружбе народов" . Бог его знает, как эту вещь рецензенты прочтут, а я прочитал как увлекательную и добрую русско-американскую сказку с приключениями, превращениями, чудесами, бездной вставных новелл и обязательным состязанием Добра и Зла. Вполне возможно, что автор намерен был все вышеперечисленное зло отпародировать (сие нынче модно), но ежели так, то могу констатировать, что ничего у него не получилось. Читаешь без всякой оскомины - в юности примерно с таким же воодушевлением читались "Поиски жанра" Василия Аксенова или "Самшитовый лес" Михаила Анчарова. То есть это хорошая, веселая и умная беллетристика, и у "Великой страны", по-моему, богатый издательский потенциал. Как-то даже и странно, что Костюков тиснул ее в журнале, а не сразу книжкой.

Про книгоиздание же вспомнил я потому, что купил две первые книжки проекта "Оригинал" ("Литература категории А") издательства "Олма-пресс" - "Фабрикантшу" Натальи Смирновой и "Дайте мне обезьяну" Сергея Носова. И даже их прочитал.

Ну что сказать? Замысел серии , как излагал его несколько раз Борис Кузьминский , мне очень нравится, имена, которые он называл, мне большей частью симпатичны или, во всяком случае, не противны. И серийное оформление представляется удачным.

Но такое у меня чувство, что произошла некая историческая несправедливость или типографский сбой, что иногда одно и то же, и вышли какие-то не те книжки, которыми планировалось открыть серию. Эти вполне могли тоже выйти, но во второй-третьей порции.

Ну, предположим, издание нового романа Сергея Носова, попавшего в букеровский шорт-лист со своей позапрошлогодней "Хозяйкой истории", выглядело тактически (коммерчески) оправданным.

Хотя - ну что такое новый роман Носова? Легкая, веселая такая беллетристика. Томительно-модная тема, которую за несколько последних лет не один раз в нашей словесности пережевали и переварили, - про пиар. То есть свежей "познавательности" в этом смысле здесь нет, и про пиар лучше Жака Сегела читать. А про все остальное хочется почему-то с уменьшительными суффиксами говорить: не роман, а "романчик", не сюжет, а "сюжетец", не стиль, а "стилек", не язык, а "язычок", постоянно взбадриваемый инверсиями. Помнится, я и "Хозяйку истории" прочитал в свое время с теми же "уменьшительными" в подсознании - не без удовольствия, но и без всяких последствий. А от нового романа что в голове остается? Анаграммы (ЛЕОНИД СТАНИСЛАВОВИЧ БОГАТЫРЕВ - ДОЛОГ БЫВАЕТ В ЧАС ОСЕНИ ЛИТР ВИНА; АНАСТАСИЯ СТЕПАНОВНА НЕСОЕВА - А НОВАЯ НЕВЕСТА, ОНА И НАС СПАСЕТ). Это Ф.И.О. кадидатов в депутаты так в романе пиарят.

И еще мне у Носова нравятся некоторые фразы, вдруг выпадающие на километр эстетически нейтрального текста: "Встал, открыл холодильник, увидел огурец. Закрыл холодильник и вышел". Три небольших рассказа и одна из двух пьес, соседствующие в сборнике с романом, гораздо питательнее и глубже, чем роман, из-за которого, собственно, книжку и будут покупать.

То есть двойственное какое-то впечатление: талант автора продемонстрирован немногими образцами других жанров в своем как бы "объеме", а несущее всю книгу произведение демонстрирует плоскость того же таланта.

То же и с Натальей Смирновой. Есть хорошие, "состоявшиеся" рассказы, но сама "Фабрикантша" как-то физически неприятна. В тексте чувствуется какое-то упорное усилие неестественности. Бедную фабулу автор ломает и рвет в клочки - то ли для сокрытия ее бедности, то ли еще для неведомых каких целей. Бредешь по тексту, как по галерее этюдов, и эта дискретность неприятна: какой-то второразрядный ассоциативный кинематограф, зачем-то переведенный в прозу. И то же двойственное ощущение от книжки в целом: писатель, судя по рассказам, "перспективный", но ежели перспектива - это вещи типа "Фабрикантши", то очень жаль.

Я, во всяком случае, надеюсь, что вскоре в серии выйдут "опорные", весомые книжки и вообще все должно наладиться - уж очень замысел симпатичен.