Дмитрий Быков. Быков-quickly: взгляд-37

Владимир Сорокин как Александр Иванов

Б ог шельму метит, и главного издателя прозы Владимира Сорокина зовут точно так же, как его литературного отца. Так что феномен Сорокина - во всяком случае, в его сегодняшнем виде - есть результат органического соединения коммерческого стиля Александра Иванова-мл. и литературной стратегии видного советского пародиста Александра Иванова-ст. (по убеждениям, кстати, - либерала даже более оголтелого, чем издательство "Ad Marginem" со всеми своими адептами). Сорокин - лишь чуть более радикальный стилистически, но ничуть не более сложный автор, нежели ведущий программы "Вокруг смеха". Более того: советский пародист, похожий на Сорокина даже внешне (те же длинные волосы, усы, огромный рост - только стан потоньше раза в три), прибегал к куда более разнообразным приемам, нежели разбираемый автор.

О "Льде" пришлось прочесть много всякого ; чтение, признаться, было утомительное . Всегда смешно, грустно, а все-таки и немного скучно, когда из ничего с такой настойчивостью делают что-то. В свое время меня немало посмешило предисловие писателя Юрия Яковлева к пластинке "Маша и Витя против диких гитар": лет восемь мне было, кажется. Юрий Яковлев писал: "Прослушав пластинку, вы сами решите, где тут сказка, а где быль. Может быть, даже поспорите друг с другом". Я был маленький еще, но и тогда уже от души хохотал: как это мы будем друг с другом спорить из-за такой ерунды?! Однако нет на свете фигни, из-за которой не могли бы русские люди поспорить; и вот уже вокруг "Льда" идет полемика - один истолковал его так-то, а другой этак-то, а третий обклал предыдущих двух... Собственно, критика - давно уже жанр самоценный; нищету "Льда" попробовал разоблачить Немзер - но и он, справедливо отметив, что оценка этого текста должна бы идти не по литературному ведомству, нашел-таки в этой книге смыслы. Кроме того, в его чрезвычайно остроумной рецензии проскользнула-таки мысль о том, что вот был Сорокин настоящий, а стал поздний, фабрикующий рыночные продукты...

Осмелюсь заметить, что разделение это так же надуманно, как и разделение, скажем, Маяковского на раннего и позднего: Маяковский един, мотивы его неизменны, развитие на редкость логично, самоцельным хулиганом и разрушителем он не был никогда - был, напротив, утопистом-конструктивистом-позитивистом, отягощенным вдобавок больною совестью. Точно так же и Сорокина никак нельзя делить на раннего и позднего - хотя бы потому, что приемы, равно как и качество продукта, оставались неизменными. Это времена изменились, поэтому, скажем, во времена моды на либерализм Сорокина воспринимали как анти-имперца, а во времена моды на имперскую брутальность - как последнего классика империи. При желании об Александре Иванове-ст. можно было бы затеять точно такую же дискуссию: в конце концов, он был поэт не хуже Игоря Иртеньева , и по нынешним временам его запросто можно было бы интерпретировать как трагический тенор эпохи , последнего советского лирика, который в условиях девальвации поэтического слова и патриотического пафоса деконструировал советский лирический дискурс... уэа... (Это звукосочетание можно интерпретировать как зевок, а можно и как рвотный позыв. Интерпретировать все можно.)

Кто-то давно уже заметил, что нельзя сказать - "Сорокин написал новую книгу", а можно только - "Сорокин написал еще одну книгу". Ну, он и написал: на этот раз "Сердца четырех"-2. Как автор, в наибольшей степени подверженный синдрому навязчивых ритуалов и, по-моему, даже не особенно это скрывающий (все дети с серьезной психотравмой этому синдрому подвержены, о нем книгу давно пора написать), Сорокин, кажется, выработал четкий график - с датами, с магическими цифрами, - когда и что ему повторять. "Роман" был повторением и разжижением одной главки из "Нормы", "Первый субботник" продублирован "Пиром", дошла очередь и до "Сердец". Дальше, вероятно, Сорокин перепишет "Тридцатую любовь Марины" - сделав свою преподавательницу музыки брокершей или дилершей; такая попытка уже предпринята в его последнем сценарии, недавно опубликованном в "Искусстве кино" и написанном в соавторстве с Радзинским (Олегом) и Зельдовичем. Сценарий чудовищный, много хуже "Москвы": можно деконструировать стиль советский, но в стиле новорусском, постмодернистском или постиндустриальном деконструировать нечего, эту норму уже ели.

Итак, перед нами "Сердца четырех", продублированные с похвальным, ритуальным буквализмом: герои сильно напоминают великолепную четверку Ребров-Ольга-Сережа-Штаубе, с тою только разницей, что четверка эта была прописана поподробнее и прототипов имела более убедительных, советских. Поскольку всякая пародия есть в известном смысле продукт усвоения чужих текстов "желудком" пародиста, то и выдаваемый вторичный продукт в сильнейшей степени зависит от качества продукта первичного. Когда Иванов пародировал Искандера , Окуджаву или Вознесенского , получалось хорошо . Иное дело, что когда он пересмеивал откровенно слабые вещи Уваровой или комические строчки Фонякова, выходило смешнее ; но это был продукт более низкого качества, продукт, утративший свою собственно пародическую функцию и опустившийся до пересмешничества. Усваивался он, положим, лучше, - но усилий не требовал ни от автора, ни от читателя. Так и "Лед": он читается проще, нежели "Сердца четырех", он поскромнее аранжирован, послабее закручен, местами гораздо более забавен, - но продукт вышел жидковат. Как ни старайся, а упавшее качество объекта пародирования сказывается на процессе пищеварения: когда Сорокин имел дело с советскими штампами, у него выходило крепче. Пародируя кое-как сляпанные боевики и любовные истории с перестрелками и разборками, он выдает нечто забавное, но уж никак не кондиционное. Впрочем, возможно, тут мы имеем дело и с некоторым вырождением автора: Иванов к концу жизни тоже писал все хуже. Одни с годами созревают, другие увядают - да и метод у Сорокина такой, что не предполагает развития. Скажем, его пародии в "Голубом сале" были по большей части неудачны - хорош вышел только Платонов , но его и ленивый спародирует. Толстой , а уж тем более Набоков - материя куда более сложная, тут от пародиста требуется не только дар имитатора, но и некоторые литературоведческие, аналитические способности; Толстой вышел так себе, Набоков - из рук вон.

Вся вторая часть "Льда" - это опять-таки перепев, и в "Сердцах четырех" исповедь женщины по имени Храм звучала в исполнении матери Реброва (впоследствии, как мы помним, жидкой). Впрочем, подобный текст уже произносила у Сорокина и "Русская бабушка", героиня самой скучной его пьесы; русская бабушка сначала долго излагает перипетии своей военной и послевоенной биографии, а потом идет вприсядку, сообщая читателю, что она "просралася дристно". Этот единственный стопроцентно надежный пародический прием Сорокина, состоящий в намеренном снижении пафоса пародируемого текста при помощи всякого рода копрофильских сцен, давно уже освоен школьниками, распевавшими в застойные времена песню следующего содержания: "Пусть всегда будет водка, колбаса и селедка, и зубной порошок, чтобы чистить горшок". Надо отдать Сорокину должное - его рассказы о том, как покакал любимый учитель или попукал передовой рабочий, были в свое время очень смешны и позволяли отлично преодолеть многие имперские (да и антиимперские) комплексы. Но в третьей части "Льда" ничего подобного уже не происходит - там стиль уже не пересмеивается, а попросту имитируется; убедительно - но без всякого смысла.

Смысл, впрочем, как уверяли многие, и в их числе сам Сорокин, заключен теперь в фабуле: автору надоело деконструировать, и он решил что-нибудь сконструировать. Трагедия, однако, заключается в том, что хорошие пародисты редко бывают серьезными писателями. Даже Александр Архангельский, лучший из отечественных пародистов (и тоже роковым образом имеющий полного тезку среди наших современников ), сам писал очень плохие стихи, вызвавшие негодование Блока: у кого отличный слух на все чужое, тому редко даден собственный голос. Пример - попугай. Он может, как вы и я, но как соловей - не может. Сорокин замечательно разбирает на части (а иногда попросту взрывает) чужие автомобили, ракеты и самолеты, но когда берется конструировать сам - у него получается трехколесный велосипед. Это отчасти продемонстрировала "Москва", совершенно беспомощная в литературном отношении и слишком претенциозная в изобразительном; "Лед" это доказал окончательно и бесповоротно.

Интенция у Сорокина несложная, сегодня только вовсе уж глухие к воздушным течениям люди не чувствуют чего-то подобного. Всякая система жизнеспособна, пока проста; история - череда упрощений. Был лед имперский, стал лед коммерческий, потом пришел мальчик и растопил лед вообще. Я не совсем согласен с Немзером (видите, я же говорил - обо всем спорят русские люди!), интерпретирующим этого мальчика как мясную машину на том только основании, что он писает и пукает. У Сорокина все писают и пукают, даже он сам в одном из рассказов "Пира", - но это не делает его менее духовной личностью. Мальчик как раз пришел из "Нормы" - у Сорокина часто отыгрывается, отрыгивается тот или иной персонаж двадцатилетней давности; перистальтика, что вы хотите. Этот мальчик - носитель Здоровой Витальности, даже гуманизма, если угодно; иными словами - Нормы. Не случайно самая лучшая норма в романе Сорокина - детская, она самая нежная, ее в ЦК едят. Ребенок нормален, здоров, добр и милосерден, он губит лед тем, что пытается отогреть его. И тот самый тунгусский лед, за который люди гибли, предавали и варили друг друга в кипятке, - благополучно растапливается среди плюшевых игрушек, в единственной хорошо написанной сцене романа. "Здесь тебе будет тепло, лед". Жизнь побеждает, упрощает и уничтожает любую абстракцию, - мальчик ведь и в "Норме" выносил приговор авторскому протагонисту, подпольному писателю-извращенцу. Владимир Новиков когда-то на этом целую концепцию построил. Дети выступают у Сорокина главными деконструкторами - они деконструируют его самого. Потому что в наших детях смерть наша. А еще потому, что наши садомазохистские игры и даже наши пародии им на фиг не нужны. Финал "Голубого сала" в этом смысле ничем не отличался от финала "Льда", только там с таким трудом добытое сало пускал на украшения стильный юноша из будущего. Тот же мальчик, только менее симпатичный. Пошлость современного масскульта способна деконструировать самого Сталина - это мысль хорошая, точная, но не новая и не свежая, и слишком простая, чтобы тратить на ее доказательство (а точней - иллюстрирование) столько пороху. Несколько перспективней была бы задача проиллюстрировать ее оригинальным повествованием из современной жизни - но ведь это требует труда по изучению и проживанию жизни, а для написания "Голубого сала" достаточно было прочитать "Котлован" и посмотреть, скажем, "Клятву".

Когда-то рецензию на двухтомник Сорокина я назвал "Нормальный писатель". Сейчас думаю, что это не совсем точно: писатель обязан произвести хоть некоторое количество первичного продукта, чтобы подтвердить звание. Нормальный пародист - вот это точнее; иное дело, что пародист неэкономен в средствах. "Роман" куда лучше смотрелся в виде рассказа, да и "Первый субботник", являя собою сборник монструозных, но смешных пародий на советский любовный, производственный, продвинуто-формалистический и пр. рассказ, доказывал, что Сорокину крупная форма, по сути, не нужна. Крупная форма требует собственной концепции истории, или хоть, на худой конец, собственного стиля, или способности выстроить лихо закрученный сюжет. Неспособность такой сюжет сочинить могла из минуса обратиться в плюс, когда Сорокин писал "Сердца четырех", делая все приключения и подвиги героев заведомо бессмысленными; прекрасна только бесполезность, заслуживает внимания только иррациональность... Однако коль скоро "Лед" задуман как традиционный роман, с элементами здоровой нарративности, - не мешало закрутить его фабулу более изобретательно: загадка слишком легко разгадывается, изложение грешит протокольностью, а генеральная идея рассчитана максимум на короткую новеллу. Ведь сердца четырех уже застыли, уже выбили 6, 2, 5, 5; ритуал уже оказался самоцелен. Можно было бы еще и поместить туда мальчика, который пришел бы и взял эти кубики для игры в детскую докомпьютерную ходилку, какие в изобилии выпускала в пору нашего детства восточногерманская фирма "Spika". И тогда необходимость писать "Лед" отпала бы еще в 1991 году.

Наверное, Александр Иванов-ст. еще дождется своего часа. И мы еще прочтем фундаментальные исследования, посвященные его пародиям - ничуть не менее, а то и более изобретательным, чем пародии Владимира Сорокина. В конце концов, если у Сорокина хорошо получается только препарирование соцреализма, - то ведь Иванов начинал с очень точного пародирования советских легальных авангардистов, шестидесятников, и они у него выходили живыми, узнаваемыми. И деконструировал он их, простите за выражение, вовсе не прибегая к лому - то есть не заставляя Вознесенского, скажем, писать о говне, а Искандера - о гомосексуальном акте в подъезде. Кстати, поэму Вознесенского "Лед-69" он остроумно переписал, заменив "Лед" на "Бред", - но к этой механистической подмене пародия отнюдь не сводилась; кстати, поэма с годами хуже не стала, но и пародия отнюдь не потускнела.

Так что на месте Александра Иванова-мл. я начал бы издавать собрание сочинений Александра Иванова-ст. А то классиков жанра у нас как-то подзабыли - вот нормальный пародист Сорокин и затесался в культовые писатели. Тогда как истинное его место - на шестнадцатой полосе "Литературной газеты" и в программе "Вокруг смеха" - тоже культовых местах времен сорокинской молодости.