Константин Крылов. Пробуждение от идиотизма

Л юбое "громкое" событие поднимает, как ил со дна зацветшего пруда, всякие смысловые осадки: непереваренные и неотрефлектированные чувства и ощущения, прогнившие смыслы. Вся эта муть некоторое время висит в поле зрения, постепенно оседая на грязное дно. Впрочем, оседает не все: что-то иногда бывает выброшено на берег (особенно если хорошо колыхнулось), а что-то удается выловить (экспертам или пророкам, в зависимости от стилистики эпохи). Важно не пропустить момент: минуты роковые случаются не часто и оплачиваются недешево.

В этом смысле "нордостовский" теракт оказался символически продуктивным. Возможно, эта фраза скверно звучит - но иначе не скажешь. В конце-то концов, наше драгоценное общество худо-бедно перенесло куда более страшные вещи - не поморщившись, не повернув головы кочан, и ни на йоту не изменив своим худшим обыкновениям. И не факт, что оно к ним не вернется, несколько поволновавшись. Тем не менее, сейчас, в данный момент, что-то такое новое мелькает и мерещится - и надо еще успеть угадать, что именно.

Невиновные

Современный терроризм является практикой публичного применения насилия в политических целях . Он предполагает концентрацию общественного внимания на жертвах - пострадавших от теракта, заложниках и т.п. Интересно, однако, отметить, кто именно становится жертвой терактов. "Классические" террористы - например, народовольцы в России или "ультралевые" в Западной Европе - выбирали в качестве таковых именно тех, кого террористы считали врагом: генералов, политиков, банкиров, а также писателей и журналистов 1 . Вершиной террористического акта считалось убийство главы государства - императора, президента, диктатора.

Современный терроризм, напротив, предпочитает в качестве жертв людей, максимально далеких от власти. Идеальная жертва современного теракта - это простой человек, обыватель, "невинная жертва", вызывающая жалость именно своей полной непричастностью к насилию, политике и публичности.

Это связано с тем, что террористы пытаются своими действиями повлиять не на власть, а на общественное мнение . Убийство или захват первых лиц государства не вызывает в современном обществе чувства сопереживания. Это всего лишь "разборки" высокого начальства со своими противниками. При этом, по мнению среднего обывателя, "они там все друг друга стоят". Смерть политика, военного, просто публичного лица не "трогает" - а иногда даже вызывает что-то вроде злорадства.

Все меняется, когда умирают или страдают такие же, как сам обыватель, непричастные люди: они, столь далекие от "всех этих чертовых дел", оказываются в них втянуты. Безобидного клерка в очочках, зареванную домохозяйку, маленького ребенка с плюшевой собачкой на руках - их, перепуганных, измученных, дрожащих, жалко до слез.

При этом гнев и ненависть обывателя вызывают не только и не столько террористы. Виноваты обе стороны - и террористы, и "начальство". Причем все претензии выдвигаются именно к "начальству": мы, обычные люди, страдаем из-за вашей дурацкой политики - так сделайте что-нибудь, чтобы мы не страдали. Сделайте что угодно. Лучше всего - выполните все требования этих парней, с которыми вы поссорились и которые из-за вас напали на нас. Вне зависимости от того, кто прав и кто виноват в конфликте, непричастные к нему страдать не должны. Более того, сам факт втягивания в конфликт непричастных дискредитирует и сам конфликт как таковой: если страдает третья сторона, то, значит, "все неправы". При умелом окучивании и поливании в умах вырастают мысли типа "насилие творят обе стороны", "террористы делают ужасные вещи, но власти тоже делают ужасные вещи" и так далее.

Понятно, что такое понимание вопроса выгодно прежде всего террористам - оно одновременно демонизирует шантажируемые "власти" (через формулы типа "правительство ничем не лучше террористов") и легитимизирует практику самих террористов (через логично вытекающее из предыдущего "террористы ничем не хуже правительства"). Но на статусе невиновных и непричастных настаивают и жертвы теракта: это позволяет им надеяться на ту толику сочувствия, которая полагается сейчас только на долю тех, кто "ничего такого не делал".

На этом же допущении и работает современная террористическая логика. Террористы предъявляют своим врагам (допустим, "властям") неких схваченных ими непричастных (к действиям их врагов) людей, дальше непричастные переименовываются в невиновных ("ни в чем не повинных"), тем самым de facto враги террористов ("власти") становятся виноватыми (в том числе √ виновниками совершающегося теракта). Свою вину они обязаны искупить, выручив невиновных - но по их милости попавших в переплет - людей. Выполнив требования террористов, если уж не остается иного выхода. И даже если выход остается, но он "слишком опасен". Никакая "чертова грязная политика" не стоит жизней людей.

Следовало бы, однако, уточнить - что означает статус "непричастности", присвоенный (по молчаливому согласию всех заинтересованных сторон) так называемому "простому обывателю". То, что "непричастность" и "невиновность" - разные вещи, в этом случае не вспоминается. Не вспоминается и то, что само понятие "непричастного гражданина" есть оксюморон: гражданин, не участвующий в гражданских делах, либо не гражданин (а, в лучшем случае, подданный, причем неизвестно, чей подданный), либо все же к чему-нибудь да причастен (хотя бы как получатель общественных благ).

Идиотия как политическая проблема

Попробуем для начала прояснить общественный статус "непричастных". Идеальный "непричастный" (он же образцово-показательная жертва) - это человек, не носящий погон, не отдающий приказов и не являющийся публичной фигурой (из тех, кого "читают" или "смотрят по ящику"). Древние называли таких idiotae, "идиотами": в первоначальном смысле это слово означает, собственно, "сугубо частное лицо", в противоположность "человеку политическому" 2 . Греческое слово, усвоенное римлянами, с самого начала имело оттенок "органического дефекта", сопряженного с "пороком": с неспособностью к общественной жизни. Слово это понималась ими именно как неспособность, то есть слабость (в двойном значении - наподобие невежества, объясняемого как природной глупостью, так и неусердием в учебе). В позднейшем словоупотреблении idiotae - это "профаны", "непосвященные", и только потом, в дважды переносном смысле, - "клинические сумасшедшие".

Вернемся, однако, к классике, когда "идиотами" называли именно не участвовавших общественной жизни. "Идиотам" (они же "подлый люд", "негодные людишки") противопоставлялись "благородные мужи" - то есть воины, ораторы, правители. В древних демократиях "благородными" считались вообще все свободные - а тем, кто недостаточно убедительно демонстрировал свое "благородство", приходилось искать объяснения своему "идиотизму". Отчасти извиняющими (но все-таки не до конца) обстоятельствами считалась разного рода немощи - бедность, старость, физические дефекты, а также некоторые особого рода "служения" (например, жреческое) или специфические убеждения (в тех обществах, где наличие убеждений ценилось) 3 .

В деспотиях же идиотизм, хотя и не уважался, но был желателен - по крайней мере с точки зрения правителей и их клик: "идиотизм" как позиция воспринималась ими как проявление лояльности. Идиоты не вмешиваются в сферу интересов деспота - и тем уже хороши. Деспот не верит в бескорыстное усердие подданных. Собственно, "деспотия и тирания" могут быть отделены как от демократии, так и от справедливой и популярной монархии именно по этому признаку: отождествлению идиотизма с лояльностью.

Основной парадокс современных обществ (в том числе - и современного российского общества 4 ) состоит в том, что, ни в коей мере не будучи деспотиями 5 , они, тем не менее, поощряют и поддерживают идиотизм, более того - делают идиота (в качестве "частного" - как "ни-к-чему-не-причастного" лица) образцом социально-приемлемого поведения. Поэтому, кстати сказать, имело бы смысл именовать подобные общества не "демократиями", а идиотиями.

Мне могут возразить, что для современных обществ как раз характерна "социальная озабоченность" и "социальная активность" граждан, которые только и делают, что вмешиваются в общественную жизнь с какими-нибудь "инициативами доброй воли" - скажем, участвуют в движении против абортов, борются с дискриминацией цветных, занимаются благотворительностью - да и, в конце концов, просто ходят на выборы. Я, со своей стороны, просто обращу внимание читателя на то "оскорбительно ясное" (как сказал бы Ницше) обстоятельство, что все эти занятия являются - по своему экзистенциальному статусу - ни чем иным, как развлечениями, пусть даже и дорогостоящими. То, что сами развлекающиеся относятся к своим развлечениям серьезно, говорит лишь о том, что они вообще очень серьезно относятся к своим развлечениям, что свойственно идиотам. Тем не менее, правило "потехе час" всегда неуклонно соблюдается: чтобы убедиться в том, что это именно развлечения (пусть даже очень захватывающие), а не что-то иное, достаточно сравнить отношение граждан развитых идиотий к своим "общественным нагрузкам" - и к по-настоящему серьезным вещам: деньгам и карьере. Можно сказать, что пресловутое "гражданское общество" является всего лишь своеобразным (и далеко не самым важным) сектором шоу-бизнеса - или, если угодно, просцениумом "общества спектакля".

Впрочем, у "гражданского общества" есть еще одно применение - разрушительное: как показал пример Польши 80-х, Сербии 90-х, а сейчас - Украины, структуры такого типа чрезвычайно удобно использовать для подрыва так называемых "тоталитарных режимов". Интересно отметить при этом, что непосредственной целью большинства участников такого рода движений является либо чистое желание развлечься (пусть даже и чем-то рискуя), либо ненависть к властям как к главной помехе для развлечений. О том свидетельствует и все более отчетливо проявляющаяся "карнавальная" природа соответствующих политических акций 6 .

Противоположностью идиотии в современном мире является идеократия - то есть политический строй, по сути своей деспотический, но, при помощи тех или иных средств имитирующих участие всего населения страны в неких гражданских делах, а также наличие в массах соответствующих добродетелей. Классической идеократией был СССР, где массы, надежно отделенные от власти, постоянно побуждались (лаской и таской) к имитации "всенародного сплочения", "добровольного участия", и так далее. Это вызывало соответствующую реакцию. Не случайно самой ненавистной чертой советской жизни оказались именно "субботники и партсобрания" (даже "очереди и дефицит" раздражали не так сильно). Впрочем, в некоторых типах идеократий (например, в современном арабском мире) симулятивная мобилизация масс может быть куда более внушительной. Ныне покойный талибский режим или нынешний иракский блестяще симулировали "всеобщее воодушевление".

Как показала практика, идеократии - будучи тоже "обществами спектакля", точнее говоря, "массовки" - неустойчивы, так как их репертуар ограничен. Прекратив "казаться", они порождают классические деспотии (к чему уже почти пришел Китай) либо воинствующие идиотии, где идиотия сама становится "мобилизующей" (точнее, анти мобилизующей) идеологией. Это случилось, в частности, с постсоветской Россией, где идиотизм принял формы прямо-таки буйные: обычная идиотическая отчужденность от власти, насилия и публичности обрела вид настоящей ненависти ко всему вышеперечисленному. Российский идиот свято убежден, что начальство состоит из мерзавцев, армия и силы порядка нужны только для притеснения "нормальных людей", а по телевизору "все врут". Это, разумеется, не мешает ему тотально зависеть от властей, подчиняться силе и смотреть телевизор.

Продолжение следует...

Примечания:

1 Последние террористические организации, работавшие в подобной стилистике (например, группа Баадера-Майнхоф), были ликвидированы в восьмидесятых годах прошлого века.

2 Аристотель определял "человека" как zoon politikon.

3 Учтем при этом, что "правителем" в классическую эпоху был, например, всякий семейный человек: права "мужа и отца" были ограничены кругом домочадцев, но в его пределах они были очень велики. Точно так же властью - хотя бы над самим собой, над собственной душой и ее порывами - обладал философ, которому вменялось в профессиональную обязанность демонстрировать особое самообладание (известное выражение "отнесись к этому философски" все еще удерживает этот оттенок значения). Тем не менее и семьянину, и философу приходилось постоянно оправдываться, парируя обвинения в "идиотизме", при помощи той или иной "диалектики" определяя свои занятия как своего рода общественное служение. При этом оправдания могли и не приниматься, а то и использоваться против самих оправдывающихся - о чем свидетельствует судьба Сократа.

4 Российское общество по всем основным параметрам - начиная от основ государственного устройства, и кончая половозрастной структурой населения и основными характеристиками его воспроизводства - должно быть отнесено именно к современным обществам (точнее, к "обществам модерна"). Разумеется, можно утверждать, что это нищее, неудачливое, "дурно исполненное" современное общество. Его только нельзя отнести к какому-либо иному типу обществ (допустим, "традиционных").

5 Этому вовсе не противоречит конспирология, утверждающая, что миром правят некие "тайные силы". Тайная сила, во всяком случае, вынуждена делать то, что деспотическая власть никогда не делает - то есть скрываться.

6 Пожалуй, идеальная "бархатная революция" исчерпывающим образом описана в старом анекдоте про Ленина, картаво вещающего с броневика - "Товаrищи! Социалистическая rеволюция, о котоrой так долrо rовоrили большевики, совеrшилась! А тепеrь - дискотека!"