Егор Гайдай. Одинокий фюрер

Одинокий фюрер
Егор Гайдай

Дата публикации: 10 Сентября 2003

В се подступы к Москве надежно перекрыты заградительными щитами. На периферии взгляда - убегающие желтые буквы ЛДПР, в центре среди волнующей синей глубины - Он. Отрешенное лицо мыслителя с натруженными мышцами клоуна. Одинокий вождь желает познакомиться. Ein Fuhrer, kein Volk, kein Reich!

Давным-давно чуть ли не среди ГУЛАГа был сформирован антифашистский "Демократический союз". Его возглавили Валерия Ильинична Новодворская, Лев Убожко и, разумеется, ОН - Владимир Жириновский. Каждый из них обладал энергией, сравнимой разве что с Чернобылем. Вместе они могли развалить не только Советский Союз, поэтому этот "тройственный союз" не стал долговечным. Убожко до недавнего времени олицетворял состояние консерватизма в России, а Новодворская стала " Брешко-Брешковской демократической революции". Жириновскому достался более перспективный либерал-демократический участок, с брэндом, не менее раскрученным, чем у КПРФ .

Начались все эти впечатлившие мир международные поездки, обмены руководящими составами и трансферты правящего опыта. Потом на этой мине, заложенной ЛДПР, подорвутся соискатели еще одного солидного брэнда. Это наши социал-демократы, надеявшиеся припасть к живительному источнику Социнтерна. Напуганные плейбойскими манерами и похождениями сквоттеров политбрэндов, европейцы потребовали предоставить гаранта - как минимум Горбачева. Однако известно: что для лучшего немца здорово, то для русского - политическая смерть!

Но сыну "юридическо-подданного" любая затея оказалась по плечу: от имитации (а, следовательно, профилактики!) национального протеста до вполне естественной эволюции бывшего антифашиста в чучело угрозы русского фашизма - одинокого фюрера по вызову, вполне обходящегося без народа и рейха. Наши либеральные дети слишком долго пугали концом света и часто кричали: "Волки! Волки!". Но в конце времен вместо ожидаемого волка Фенрира из кустов вылез поручик Ржевский и все опошлил...

Пошлость - это наш универсальный уравнитель, привычное упрощение многомерного явления до плоских слайдов, составляющих нашу жизнь. Так замечательно определяют фильмы - movies: движущиеся кадры без сюжета и смысла, все как в расщепленном сознании массы. Тут необходима воля параноика-вождя (ведь теперь политика для масс - только форма паранойи!), чтобы формулой суггестии придать бытию хоть на время какое-либо направление и сюжет. Будь то "тысячелетний рейх", "царство Божие на земле" или "каждой бабе по мужику, а мужику - по бутылке водки".

Не следует видеть в сторонниках Жириновского одних "городских сумасшедших", только гипнабельную часть населения. (Прошли времена "Демсоюза" с его подлинно сартровской тотальной свободой. Помните знаменитое: "Буйных на улицу!"). Электорат ЛДПР, изменяясь от выборов к выборам по своему персональному составу, сохраняет свою численную устойчивость. Этот феномен надо трактовать не как маргинальный сегмент социальной жизни, а изучать как принцип функционирования современного общества. Здесь массовость понимается не в виде прорыва иррационального, а в виде особенностей социальной организации, лежащей в основе эффективного механизма политсерфинга.

Один из примеров работы этого механизма - эпатаж, скандальная выходка, нарушающая общепринятые нормы и правила. Со времен коня, введенного в сенат политтехнологом Калигулой, эпатаж существовал всегда. Менялись лишь его формы, но неизменным оставался момент резкого отклонения от нормы, намеренно шокирующий публику. Ведь социальное значение эпатажа - это не только самореклама или протест, а скорее проблематизация границ повседневности. Мы привыкли думать, что мир рационален: он строится на основании "незыблемых" правил, о которых все знают, пусть даже не осознавая. Эти "фанерные перегородки" бытия - некие очевидности, лежащие в основании человеческой деятельности, наши фоновые ожидания или социально одобряемые образы действий. Жириновский сознательно разрушает нормы повседневного взаимодействия, высвобождая в декорациях новый "фанерный объем".

Столкнувшись с чрезвычайной ситуацией, каковой и является эпатаж, мы стремимся "нормализовать" ее, ввести обратно в границы повседневности. Это происходит благодаря приписыванию эпатирующему какого-то типичного мотива, например корысти, или введению типичной оппозиции: "король-шут". Ведь на Руси говорить правду (затрагивать табу!) дозволялось только юродивому или царю. Отсюда этот восторг массы перед говорящим вслух на табуированные темы: он сразу приписывает себе символьный капитал "виртуального решателя".

Если говорить о стратегии массового поведения как поведения мифологического, то эта стратегия заключается не в приверженности определенным ценностям (или личинам, вбрасываемым технологами, - Штирлиц, Брат-2), а скорее в постоянном действии по проверке этих ценностей. Каждое архетипическое действие реализует в своей предельности процедуру самопровокации или провокации через введение антипода, трикстера. (Отсюда такой пристальный интерес массового сознания к скандальным подробностям жизни звезд. Ведь певцы, спортсмены, дикторы и прочие политики выступают здесь не недосягаемыми образцами, а лишь носителями архетипических жестов. Они, с одной стороны, и создают мир сакрального, как отличного от профанного, а с другой стороны, этим же самопрофанируются.)

Жириновский выступает тут не простым "осмеятелем"-деконструктором сложившегося политического мета-языка, как эстрадные смехачи советской эпохи. Его роль гораздо тоньше, он - подвижный балансир, постоянно покручиваемое колесико на весах, где взвешиваются авторитеты. Ведь массовое сознание постоянно проверяет себя: сохранилось ли при высмеивании почтение к содержанию архетипа, а, следовательно, сохранилась ли стабильной культурная или политическая ситуация. Если нет, то прежние герои уходят в небытие. Не следует характеризовать такое поведение масс как поведение обывателя или проявление "низкой" культуры. Здесь мы имеем дело с весьма гибкой стратегией, позволяющей ценностям массового общества функционировать и обеспечивающей механизм их смены без разрушительных для самого общества последствий.

Мифология, по словам Ролана Барта, обращает историю в природу. Поэтому всякая политическая проблема связывается с устройством самого мироздания и, следовательно, не подлежит преобразованию. Так устроен мир, и его основной задачей видится сохранение и упрочение сферы "сакрального". Но понятого как "профанное", как исполнение кабацкой мечты Мармеладова о должном месте, куда "есть пойти человеку" Как мифологема положительного героя, того парня , хорошего по определению и "которого не тронь".

Оттого оппозиция "король-шут" в обществе спектакля, а точнее, в политическом цирке "Модерн", воспетом еще Троцким, превращается в пару коверных клоунов на политарене - "белого и рыжего". "Рыжий" поражает напором, своей яростной плотью. В мифологическом пространстве он сравним только с былинным Чурилой Пленковичем из заветных сказаний. "Которого вожделели и старухи, и бабы, при нем молодые девки от нетерпения мочатся прямо под ноги". Роль "рыжего" - эпатировать и врать по мелочам, вызывая хохот. "Белый" - грустный и задумчивый, выполняет все с деланной серьезностью. Он на вид самый приличный в том балагане, в своем английском фраке похожий на беглого короля Сардинии. С набеленным родным лицом двоюродного брата, вышедшего в люди. Серьезный в мелочах, он обманывает в главном, срывая аплодисменты.

Всегда хочется продлить удачный номер, передать его своим, как бы по наследству. А тем более конвертировать скоротечный символьный капитал в постоянный доход. Обставить происходящее сейчас на арене юридическими или иными процедурами, чтобы можно было говорить о преемственности и традиции , разумеется, в терминах цирковой династии. Тут возникает трагическое - "Некому отдать...", а сколько сил отдано сцене и бренду. Ведь ЛДПР без Жириновского представить себе не менее трудно, чем, скажем, Россию без Путина.

Но цирковые законы неумолимы. Один артист, пусть даже самый блестящий, не может заменить собой представления. И жестяной голос сверху объявляет нам новый номер: коверных сменяют подкидные акробаты. Или того интересней, на сцену выкатывают огромную ванну с ручным морским львом. Публика замирает в восторге, она прильнула к стеклышкам плохоньких биноклей, как к телеэкранам. Слушает рев и фыркание дрессированного зверя. И возможно, в этот самый миг на галерке кому-то чудится жаркое дыхание Левиафана.