Александр Уланов. Заключенный в пустоте

Если дождь - башку накрывай ведром.
Снег пошел - засыпай под снегом.
И зовись хоть Осипом, хоть Петром.
Хоть Петром зовись, хоть Олегом.

Х оть "номер 20033". Положение заключенного, от которого не зависит ничего, которому остается только принимать. Не случайно в следующем стихе прямая отсылка к каторге: "В памяти такое воровство,/ хоть ссылай ее в каменоломню" . Конечно, от тюрьмы да от сумы... И если, как говорил один датский принц, Дания - тюрьма, то Россия - тем более... Но всегда ли? вся ли?

С советских времен Айзенберг занимает достойнейшую позицию частного лица. Не ложный пафос, а постоянный самоотчет. Отказ быть хозяином жизни - и глубокое понимание того, что у жизни и не должно быть хозяина. Не православная надежда на то, что Боженька все простит и спишет, а жесткая европейская ответственность. "Надо мне собою стать/ надо мне собой остаться" . Неприятие организованного сверху "прекрасного нового мира", где идеал - управление и питание массы через трубки и кабели. Чуткость к боли и катастрофе. Вот он, горящий торф, в метре от нас, "желтый за сереньким прячется дымом" . На фоне идеологизированной литературы Айзенберг замечателен. Но на любом другом фоне все заметнее, что достоинства его поэтики, в основном, негативного порядка - не учит, не призывает, не врет. Конечно, и это много, но скорее для человека, чем для стиха...

Очень часто встречается у Айзенберга мотив пустоты. Но это именно пустота от исчезнувшего, пустота отбирающая, а не пустота потенциального, где все еще может появиться, не пустота пространства полета. "Тьма наступает, ее холодящий чад" . Слишком однозначна эта тьма. Только мрак, зло и так далее. Никогда не тьма распахнутая, ждущая, укрывающая, несущая неожиданность или любовь. Айзенберг может сказать, что описывал тьму, какую видел. Но на это можно ответить, что та, другая тьма есть всегда, пока жив хоть один человек... Что, говоря о ней, мы пробиваем бреши в этой, первой, тьме... И что описывать - невелик труд. Ночь у Айзенберга - тоже только время расчета с собой:

Чет и нечет. Мы не лечим
ни молчанием лесным,
ни стрекочущим увечьем -
проникающим, сквозным...

Да, Айзенберг прав, это не лечит. Но это только половина правды, потому что и лечит тоже. Четверть правды, потому что одновременно и лечит, и не лечит, и нужно как-то жить в этой противоречивости - а не в бледной одномерности - и не думать о лекарствах (потому что беспокоиться о своем здоровье - это очень скучная болезнь). И зола у Айзенберга сводится все к тому же - угрозе, тревоге, гибели. Разворачивание смыслов золы, подобное произведенному Жаком Деррида , в поэтике Айзенберга невозможно.

Девушки в холодных ботах,
в плотных и тяжелых платьях.
Труден юношеский отдых:
некуда поцеловать их.

Взгляд скользнул по поверхности... Эти боты и платья на самом деле так быстро спадают... много быстрее, чем юбка точно до колена, ни выше, ни ниже... и так замечателен контраст с появляющейся из них хрупкой фигурой... - а мир Айзенберга не контрастен. Он - мутный, бледный (постоянные слова Айзенберга). "Это лицо тайное вычитанье/ переживает каждой своей чертой". Герой Бродского платит долг вычитанию только при смерти. Герой Айзенберга всегда живет в вычитании - отсюда и неизбежные мотивы отсутствия, потери памяти, онемения.

Утешение в мире Айзенберга только одно - детство, сказка. "Это есть у братьев Гримм" . Золотой век всегда позади. И следующему поколению Айзенберг желает все ту же сказку - чтобы им встретился на дороге "лучше со стадом король-свинопас" . О взрослом умении смотреть на мир и обнаруживать в нем краски речь в принципе не идет.

А дитя о своем житье
со своими выходит бедами
к мировому уже судье
почему ему ложку не дали?
почему обнесли горчицей?

Айзенберг продолжает: "справедливость, здесь ее не ищите" . Но почему вообще должны были давать эту ложку? Замечательно, что есть мир - где есть ложка, горчица и еще много другого интересного. Справедливость - не пустое слово, но относительно людей, а не мироздания, из которого человек берет столько, сколько он способен увидеть. "Тридцать лет сквозь видимость и гнилость\ взгляды опускаю, как весло" - но если нет диалога с цветной поверхностью, под водой опять-таки будет найдено примерно то же самое - ил, может быть, чуть более тепловатый. В мире, увиденном так, действительно только и остается - выживать. "Пережидает день за днем/ поденный человек" . Но не сам ли себя арестовал герой Айзенберга, избрав такую оптику стиха? Разумеется, человек всегда подвергается давлению со стороны общества. Но даже в советские времена, когда это давление было многократно больше, писал "живописные обозрения" Георгий Оболдуев , смотрел на крыши, состоящие из полос железа и полос неба, Владимир Казаков, летела бабочка Леонида Аронзона , а в 70-е и 80-е счет авторов пойдет уже десятками.

"Ящерку гладь, лягушку целуй и муху,/ но не за тем, чтоб в девицу обратилась" . Хотя почему бы им и не обратиться? Но превращения в поэтике Айзенберга тоже запрещены. Его повествовательность - вполне в духе Винокурова или Слуцкого . "Одна заметная сосна\ растет у кратовского сруба -\ на два ствола разделена,\ как лира, выгнутая грубо" - философская лирика и в СССР допускалась. А мокасины явно забрели в стих Айзенберга от шестидесятнического "Папы Хэма". А романтическая девушка, которая "ближайшему не сродни", "бестелесна обликом, далека", "утаит каштановый блеск волос" - из еще более древних поэтик (или ближних? эстрада бессмертна).

Для голосов смутных или тревожных
виден предел: дальше им хода нет.
Лобная кость, мыслей ее заложник,
костная ткань знает прямой ответ.

После советской лжи - и ее плавного перетекания в ложь современную - можно понять тяготение к прямым ответам, к упрощению. Это спокойнее, надежнее. Увидеть цвет трудно, можно наделать ошибок, да и увиденный, цвет сделает жизнь интереснее, но едва ли легче.

Спокойнее воспроизводить повседневный ближайший опыт, чем идти на риск неудачи и непонимания. И читателю легче воспринимать прямую речь, не требующую от него работы, странствий в многозначности. Но если любая попытка "включить надличностные силы языка и с их помощью... выскочить за удручающе узкие пределы собственного опыта - за границу отмеренного обстоятельствами места и времени" заранее квалифицируется как тупиковая (М.Айзенберг делает это в своей книге "Взгляд на свободного художника", откуда взята последняя цитата), только и остается - выживание, дление, тление...