Александр Уланов. Любовь по e-mail

" Т ы открываешься мне навстречу как рыба... Тела соприкасаются и проходят друг сквозь друга по волнам, по всплескам, холодеет дыхание, изморозью покрывается палуба... Ты замерзаешь в объятьях, а в глазах твоих леденеет пепел и пламя Помпеи" . Но кто это, где, когда? Российский Петербург наплывает на Петербург, США, Вирджиния. Жена - на собаку. "Вдруг я женился, она знала, когда я ее вел на убой, в день ее смерти я никого не хотел видеть, до сих пор храню поводок" . Время фразы тоже неопределенное. "Бабушка поправляла ему вниз головой приколотый к куртке кудрявый значок, а потом умерла, помогала встать на детские короткие лыжи" . Где это? Видимо, на полке "с томами Шекспира на Spanish, Сервантеса на английском, Цицерона на греческом" . Или в ее более современном компьютерном варианте. В тексте.

Героиня Меклиной - человек пишущий. Очень пишущий. Текст не оставляет даже в моменты, когда, вроде бы, голова должна кружиться, а крыша - ехать. "Твой язык был глубоко в моем рту, как бы проверяя, исследуя, было ли что-нибудь мною написано за день... Когда ты был во мне, мы как будто исследовали разветвленья сюжета..." Текст - средство жизни. "Изъять из текста куски, таким образом изменяя вовне обращенную жизнь" . Средство организации впечатлений. Переписки достаточно для возбуждения. При входе в электронный почтовый ящик "она ощущала, как приторно тянуло в паху, материя намокала" . Мир воображения. "Половые губы - будто дротики, зазубренные по краям, мягкий плотный рыбий хребет, ребристое чувство: указательный проходит вовнутрь" . Откровенность компьютерной игры. Виртуальный секс, всегда рискующий соскользнуть - и порой соскальзывающий - в описание, только описание.

"Ярость и соки моего тела переходят в слова, а слова заполняют страницу... Ведь любовь мне дана для того, чтобы о ней красиво писать..." . Слова, слова, слова... Возможно, Меклина повторяет это так часто потому, что понимает: это - род проклятия. "Проклятости" не поэта, а человека электронной почты и Живого Журнала. С большими проблемами при контакте с внесловесным опытом. С большим сомнением, есть ли вообще что-нибудь за словами. "Рассказала Альдо о нескольких сценах из рассказа "Измена", и он, войдя в раж, захотел кое-что повторить" . Эта строка именно из рассказа "Измена" и есть. Рассказ начинает цитироваться поступками еще до своего окончания.

В мире Меклиной ни о ком нельзя быть уверенным, что это человек, а не очередной персонаж рассказа в рассказе. С чем мы имеем дело - с дополнением жизни воображением или с воспоминанием? Головокружительные события из жизни знакомых, бросающих семиотику и зарабатывающих на бизнесе на бриллианты, попадающих в психдиспансер и снимающих мальчиков на улице - а есть ли они?

Но воображение - тоже реальность. И граница действительно размыта. Не упрощаем ли мы реальность, не делаем ли ее слишком неподвижной своими занудными вопросами о существовании, которое может иметь очень много различных вариантов? Не закрываем ли дорогу игре? Персонажи Меклиной - играют. Фотографировать в зеркале знаменитого отеля собственный расплывчатый облик, воображая себя немного Анаис Нин. И тут никто не встанет в позу, не будет принимать себя слишком всерьез. Меклина не будет строить Тадж-Махал из каждого хорошего траха (в чем упрекал Д.Г.Лоуренса Л.Даррелл).

Однако надо уметь одновременно и соединять модусы реальности, и различать. Иначе - тоска по легкости человека, а не бумаги. Куклы, которых любят больше, чем людей. Мужчина, заигравшийся в шахматы арт-дилерства так, что для отвлечения его к любви нужна черная магия, не меньше. Картонность мелодраматических катастроф. "Они на самолете разбились. На мне еще - запах их тел, во мне еще его сперма, в ней - моя сперма, а их уже нет" . Врачу передают букет от благодарной пациентки, а сама она в этот момент уже умерла. И поиски убийцы, рассылающего бомбы по почте, могут превратиться в рассказ, шоу, слова. Что с этим делать? Решать каждый раз заново. Наполненное ужасающими и точно переданными деталями воспоминание о холокосте может оказаться ложью, принадлежащей человеку, родившемуся позже и в другом месте - но ведь это не отменяет ни холокоста, ни мастерства повествователя.
А текст продолжает танцевать, как акробат на канате. "Называл Нибелунг, обходил стороною, сторожко, не трогал, не знал, кто принес, не оставив записки, боялся глядеть, к черным мельницам мертвую лошадь" - ритм и инверсии, вот уж действительно - кандидат на премию Андрея Белого. Театр, цирк, мюзикл, кино. Зрелище - в противовес бытовому ничто. Все прозрачнее и призрачнее. Литераторы, обанкротившиеся торговцы, эмигранты - те, кто в трудной свободе неопределенности. Двое разыгрывают мужа и жену для американской иммиграционной службы - а потом действительно становятся ими - что не мешает наличию любовников и любовниц, вероятно. Фразы повторяются с небольшими сдвигами, постепенно превращающими их в абсурд. "Умножается произведение само на себя, множится самое собою - скаткой, рулоном - длина, одни слова подкрепляются другими словами, обозначающими один и тот же предмет ". Бесконечность и вариативность минималистской музыки. Из чего состоит человек? "После него остается пестрая, как колибри, как гавайская блуза, коллекция разнокалиберных ручек, 2-3 ремня, папка с фотографиями Зигфрида, Владимира, Фауста, итальянские узкие туфли... Мне кажется, он думает о медленных египетских женщинах, о похоронных процессиях выпей, о крепости хлесткого мухомора в лесу". Но через минуту набор остающегося может стать иным.

Интересно включение в книгу рецензии на биографию Вирджинии Вулф. Тоже текст - взаимодействие с миром, не только электронное письмо или рассказ. Притом, что рецензия тоже или должна быть хорошей прозой, или ее вообще не должно быть. И она - именно сосредоточение на книге, а не самовыражение. "Сколько смысла можно вместить, сколько чашек упасть, пока долго читаешь или просто кидаешь взгляд на страницу?"

Пишущий эти строки - тоже персонаж Меклиной (страница 249). Впрочем, в своей реальности он никогда уверен не был.