Инна Булкина. Журнальное чтиво. Выпуск 169

Журнальное чтиво. Выпуск 169
Проза апреля и мая

Инна Булкина

Дата публикации: 18 Мая 2004

Г лавной прозой весенних журналов безусловно стал последний и незаконченный роман Георгия Владимова, но кроме - там еще довольно много других романов, не вполне хороших и не вполне разных, исторических, новоисторических и модно-клубно-животрепещущих. Есть еще некоторое количество повестей и рассказов, но обо всем по порядку.

Последний роман Владимова - автобиографическая трилогия. В апрельском "Знамени" первая ее часть; две другие, как уведомляет редакция, "сохранились в отдельных фрагментах" . Роман называется "Долог путь до Типперэри", сам автор объяснял в интервью, что "Типперэри" - это что-то вроде Швамбрании, утопическая страна из детства:

"...Названием стала очень популярная, еще времен Первой мировой войны, когда англичане были нашими союзниками, солдатская песня. Когда-то мы с моим другом, два 15-летних оболтуса-суворовца (это с ним мы ходили в августе 1946 года к Михаилу Зощенко выразить свое сочувствие), выдумали страну, в которой все было не так, как у нас, и написали утопический роман "Типперэри". В общем, сегодня для меня Типперэри - это символ возвращения на Родину, в Отечество" .

Первая часть - это и есть та самая история про двух "оболтусов-суворовцев", которые ходили в августе 1946-го к Зощенко. В пересказе эта история будет выглядеть как плоская картинка из памяти, в романе все иначе, там другая оптика. Я попытаюсь объяснить, в чем фокус.

Изначально мы - вместе с автором - уже как бы знаем эту историю: ее в свое время поведал Каверин... как будто со слов самого Зощенко. Но там много неточностей - таких, каких не могло быть на самом деле; и мы - опять же вместе с автором - пытаемся понять, что же там у Каверина не так и как же было в действительности. Похоже на то, как стирают пыль со старого негатива, когда постепенно проступают черты... Или на кадры старой хроники, которую мы смотрим из зала, узнавая и не узнавая. Но вдруг тот, кто точно так же, как мы, следил за фигурками на экране, оказывается по ту сторону зеркала, и старая хроника из немой и черно-белой становится цветной и стереоскопической, смутные фигурки оживают... но и это еще не все. Еще прежде этой старой хроники мы смотрели другую, не такую старую, из недавнего времени: август 1991-го, Москва, ликующая толпа, "Первочекист" покидает площадь своего имени:

"...Благодаря принятым мерам, <он> не крутился в петле и вообще сохранял некое последнее достоинство. Уходя с этого праздника жизни, он был не смешон и не жалок, он с гордым и строгим лицом принимал все совершаемое над ним, как если бы знал, что еще сюда вернется. И только при особенно размашистом покачивании вышел конфуз: стало видно, что он - безногий. Была кавалерийская шинель до пят, но вместо оных двух торчали равномерно по подолу шинельной юбки четыре фитинга - технологические железяки для приваривания, коими этот Антей и держался за свой пьедестал. А между фитингами зияла черная дыра, точно разинутая клыкастая пасть или лаз в берлогу. Не помешало бы общей картине, если б оттуда выпорхнула парочка нетопырей. Нутро диктатуры оказалось чистым надувательством.

Когда-нибудь откопают пытливые умы, откуда сама эта шинель взялась - кавалерийского покроя у председателя ВЧК, никогда в седле не сидевшего; может оказаться, ее подарил ему тоже не из седла выпрыгнувший Троцкий, притом со своего плеча. Тогда именно так дарилось, по обычаю ненавистного самодержавия, тот же Феликс Эдмундович лежавшего во гробе Ильича наградил орденом Красного Знамени со своей груди. Одно несомненно: шинель эта была главной в дерзновенном замысле скульптора. Это и не был памятник человеку, но памятник - шинели. При голове, слабо различимой издали, да притом снизу, при подползании из Охотного Ряда, она одна господствовала над всей площадью, а в некотором смысле и над всей Москвой - шинель" .

Если продолжить киношную аналогию, то настоящая "хроника" - вот эта: из августа 1991-го; недостоверный каверинский пересказ событий 1946-го переводит нас в иной план, но остается в похожей технике. Однако сюжет с "шинелью над городом" не столько "журнал" перед фильмом, но своего рода ключ ко всему, что мы узнаем следом:

"Это мои коллеги, все поголовно, вышли из гоголевской "Шинели", а я - из шинели Дзержинского. И мог бы из нее выпорхнуть нетопырем. В том, что не случилось этого, вина не только моя" .

И лишь теперь грустная, тяжелая и красивая история про двух мальчиков и девочку, отправившихся к Зощенко после ждановского постановления затем, чтобы "пожать руку" "трусу и пошляку", про доносы и допросы, про то, как мальчики наконец сломались и признали, что ходили к Зощенко до постановления, т.е. прежде чем узнали, что он "трус и пошляк", и только вызванная последней девочка из гордости и упрямства сказала правду: "Они так говорят? Ну, значит, они были до. А я была - после" .

В том же номере "Знамени" есть и другая проза - домодельная зэковская байка Григория Пасько и начало длинного романа Анатолия Курчаткина "Солнце сияло" (название - из эпиграфа, а эпиграф - из "Капитанской дочки"). Окончание - в майском номере. Можно лишь гадать, при чем тут "Капитанская дочка", - новый роман Курчаткина про Москву 90-х, герой - не Гринев и не Растиньяк, он - лох, и по унылому лекалу третьеразрядных "плутовских романов" нам выдают длинную цепь эпизодов, каждый из которых заканчивается одинаково: талантливого провинциала "имеют" всевозможные столичные "шишки". Дело происходит в Останкино, и если читатель "Знамени" еще не знает, что такое "джинса" и как "фабрикуют" звезд, то теперь будет знать. Не бог весть какое откровение.

Однако есть надежда, что роман Курчаткина будет иметь "тиражный" успех, как по тем же лекалам скроенные, хотя в ином несколько "роде" и "жанре", последние "новомирские" романы Людмилы Улицкой. Между тем похоже, что "НМ" окончательно утвердился именно в такой - "массолитовской" нише, а роль Людмилы Улицкой в майском номере исполняет... многоликий Дмитрий Бавильский.

Все это было бы смешно, однако в самом деле: очередной роман Бавильского - столь же путаный и невнятный, как предыдущие, но на этот раз не в уральских журналах, а в "Новом мире", называется " Нодельма ", и это по всем признакам "женский роман". Бавильский подробно живописует страдания одинокой "корпоративной" девицы, антураж - модно-клубно-глянцевый. Предполагается, что читатели вслед за персонажами способны испытать удовольствие от прохождения "знакомых" маршрутов (из "Дома" в "Культ", из подвала на Брестской в какую-нибудь "Кофеманию" и т.д.), что читатели эти (а подписчики "НМ" по большей части интеллигентные провинциалы) способны проникнуться кислотно-лесбийскими злоключениями клубных лузеров; короче говоря, успех такого рода конструкций строится на том, что читатель ходит по тем же местам, узнает знакомые лейблы, читает те же журналы (а герои Бавильского читают журнал "Афиша"). На что рассчитывает автор и какое-нибудь издательство, которое возьмется это изделие раскручивать, понять несложно, а вот на что рассчитывает редакция "Нового мира"... Неужели в "НМ" надеются отнять часть читателей у той же "Афиши"?

Другой извод "молодежной прозы" в "НМ" - новая повесть Романа Сенчина " Вперед и вверх на севших батарейках ": вместо клубных лузеров и корпоративных юзеров тоскливые литслужащие. У этого "модного" автора все как всегда, т.е. беспросветно. И читать это опять-таки в состоянии лишь те, про кого и для кого это пишется: т.н. "мастера" и участники семинаров молодых писателей. На этикетках следует писать: "Для внутреннего пользования", - приблизительно так же, как в "новомирской" страшилке Елены Долгопят под названием " Фармацевт " некий Васенька смешивает разные порошки, получается ерунда... и "свободная работа подсознания" .

В "Октябре", как водится, проза "театральная": режиссер Михаил Левитин с традиционной складки "историческим" романом " Брат и благодетель " и писатель Лев Тимофеев с "театральным романом" " Играем Горького ". Играем "На дне" в Москве 90-х, Горький в какой-то момент оборачивается Булгаковым, потом - вчерашней желтой газетой: "квартирный вопрос", криминальные разборки на высоком уровне, кому-то раскроили череп, кто-то повесился, кто-то у кого-то героин украл. Здесь же - в тему - фирменные "истории" Людмилы Петрушевской про стариков, инвалидов, шизофреников, театрального декоратора и сережки с бриллиантами. Однако и в самом деле все три истории - о любви. В том же номере " Переводные картинки " питерского литератора Валерия Шубинского. Эти истории - о "персонажах", или, как в прежние времена говорили, - "типах", но с неким сквозным сюжетом, вернее - героем. Герой этот - автор.

И последняя проза, о которой здесь пойдет речь, тоже про автора и персонажей: это " Вечер с прототипом " Нины Горлановой в майском номере "Знамени". Если коротко - новые горлановские рассказы о том, что прототипов своих надо любить. И тогда все будет хорошо.