ПОЧЕМУ ГОЛЛИВУД НЕ СОСТОЯЛСЯ В РОССИИ?

КИНОБУДКА

Проповедник высокого, утонченного и вечного Борис Крейн — фигура историческая в Рыбинске. Еще обучаясь в авиационном институте, он заболел самым массовым из искусств. Для рафинированного человека — вирус пожизненный. Более тридцати лет...

Проповедник высокого, утонченного и вечного Борис Крейн — фигура историческая в Рыбинске. Еще обучаясь в авиационном институте, он заболел самым массовым из искусств. Для рафинированного человека — вирус пожизненный. Более тридцати лет назад вошел в историю города как создатель киноклуба, властной обители духа.

В те теперь уже давние годы привозил он фильмы, запрещенные в прокате, режиссеров, когда тем не давали ставить. Дебютантов и мастеров. Сергей Соловьев долго сопротивлялся назойливым звонкам. Куда? В Ры… Да меня ждут в Гамбурге, в Роттердаме. Но когда же все-таки сдался, приехал, потом в «Линии жизни» вспоминал, что «нигде не встречал такой аудитории, ни в одной киношколе».

Андрея Тарковского он повел по стареньким улочкам центра, мимо обветшалых купеческих особняков, высохшего пруда, затем через мост — к рынку. На барахолке автор «Андрея Рублева» купил топор. Доподлинно известно, что в парижской больнице его навестил поэт Юрий Кублановский, и, когда рыбинец назвал свою родину, Тарковский тихо молвил: «А-а… Борис… топор…».

…В наступившие времена он остался без места службы. Члены клуба занялись обрушившимися заботами, кто-то ушел в политику. Появились новые неформальные и формальные организации, например, общество еврейских женщин, его, правда, возглавляет русская.

— А ортодоксальные евреи у вас есть? — не унимаюсь я.

— Какие? — отмахивается он.

В перестройку появились в городе и адамиты (от Адама). Создатель секты Лева Машинский, историк по образованию, кочегар по призванию, согревал обнаженных людей чтением духовных книг. Он считал, что голый человек свободен от «тошнотворного» социума. В окружении голых тел при свечах Боря слушал Левин баритон, читающий книгу книг, и, глядя на тени тел, думал, думал: неужели это все, чего мы добились? Ради этого спорили до хрипоты на кухне, обсуждая новости «Свободы», писали письма в защиту Солженицына (за что вылетали из института), пели крамольные песни, перестроили страну? Здесь он был ортодоксом.

Он, конечно же, примкнул сначала к гайдаровцам, потом к яблочникам. Местные выскочки-ораторы его раздражали позерством, пустословием. И он решил, кто-то должен приехать из Москвы, чтобы люди видели: в «ЯБЛОКЕ» есть и другие. И он стал названивать депутату и журналисту Юрию Щекочихину. И убедил его в необходимости визита. Тот приехал, с успехом выступил перед интеллигенцией.

Зал внимал словам борца с коррупцией о том, что «во власть уже пришли другие», и о том, что он «устал с ними бороться», ему аплодировали, несли цветы. Боря был доволен.

В привокзальном ресторане почетного гостя провожала скрипка. Местная легенда, венгерский еврей Чича, играл «прощальную»…

— Поезд ушел, — вздыхает Боря. — А у нас стало еще темнее.

Раз он встретил переводчика Лазаря Беренсона на бесплатном обеде в столовой, куда вынужден ходить в целях экономии. Маленький, седой, коротко стриженный, с вечно удивленными черными глазами, Лазарь напоминал Мандельштама. Воевал, был контужен, и из-за этого глуховат. Преподавал английский и еще переводил в НИИ ферритов. Беренсон не выговаривал три буквы из русского и пять букв из английского алфавитов. Его учеников можно всегда отличить по редкому произношению (некоторые лингвисты утверждают, что так говорили древние кельты). Но почему-то дефект Лазаря пропадал, когда он читал стихи. В этот раз Боря не узнал его. Этот живчик, любитель походов, песен у костра постарел, посерел, сник. Попросил проводить его в аптеку. Расставаясь, сказал: «Что-то Бог совсем отвернулся от меня». Через неделю он умер, не доиграв в городском шахматном турнире…

А люди уезжали в Израиль, в Германию, в США (и даже в Латинскую Америку). Рыбинский киновед так никуда не убыл, городу, привычкам не изменил, оставаясь в своей же внутренней эмиграции. Многие относились к нему как к чудаку. Вроде бы обладатель крепких семитских корней, все, как говорится, на лице (на носу), а без хватки, бессребреник. (Они в любом случае не правы: скорее всего, Борис считает себя гражданином того мира, который ткут из иллюзий на фабриках грез отшельники, бродяги и поэты, а у них к миру и друг к другу иные мерки.)

Как-то зашел он в кинотеатр рядом с кондитерской фабрикой. Каждый рыбинец с детства любил ходить в это здание сталинского модерна, назначать на его ступеньках свидания: приятно было, съежившись на кресле в темном зале, с родителем, с подружкой чувствовать носом дефицитный запах конфет. Любое кино было сладким удовольствием… Он хотел посмотреть новый фильм, отмеченный на фестивале, оценить реакцию зрителей. Взяв у старенькой кассирши билет «подальше», он вошел в зал и, предвкушая чудо, поплелся наверх к любимому ряду всех пар — под окошком проектора. Свет быстро погас, и тут киновед с ужасом заметил, что его нос не улавливает старого запаха. И он в зале один. «Кому нужно такое кино?» — услышал его истошный крик механик в будке.

Но вдруг забрезжил свет и в Борином окошке.

Уроженец города, человек служивый, находясь с особым поручением в одной из дальних стран, чтобы как-то отвлечься от дел, купил книгу об истории американского кино, биографию Голливуда. Зоркий глаз сразу обнаружил напротив фамилии двух братьев Шенк (Джозефа и Николаса) — отцов империи «20 век Фокс» и «Метро Голдвин Мейер» — слово Rybinsk. И это очень ценное сообщение ушло на родину.

Рыбинские краеведы, получив информацию от такого важного источника, тут же принялись за дело. Ее перепроверили и по сохранившимся архивным книгам нашли, что да, действительно в Рыбинске на рубеже веков у аптекаря Шейнкера родились два сына. Перед революцией семья перебралась за океан, чуть изменив фамилию. Там дети выросли, и старший на денежки отца построил кинотеатр, потом студию… (Краеведы списались с библиотекой США.) Да, это были акулы кинобизнеса! Братья открыли самые громкие имена «20 века…».

Среди тех, кого запустили в небо Голливуда братья, была и Мэрилин Монро. Известно, что звезда совсем девчонкой жила на вилле старшего, Джозефа Шенка, которому было уже далеко за полтинник. И всегда вспоминала и его и это время (на вилле с ним) с теплотой. Когда ее спрашивали: «Ну как же ты могла… со стариком», она отвечала: «А я люблю зрелых мужчин». Ну кто будет спорить, что к «эталону американской чувственности» приложил руку старый рыбинец?

— А не под влиянием ли рыбинца она так хотела сыграть Грушеньку в «Братьях Карамазовых»? — говорит Борис, показывая на большой портрет Шенка-старшего, он написал его с карточки.

Между тем в городе решили создать музей голливудских братьев. Появились новые материалы об их заокеанской жизни (например, о том, как старшего преследовади за неуплату налогов). Правда, личных вещей отцов-основателей Голливуда (сигарницы, тапочек и пр.) рыбинцы пока не дождались. Главного киноведа и определили хранителем голливудских ценностей.

С новой работой Боря ожил и поразил всех (как говорили злые языки, продав не то сервиз, не то сережки жены Оли), отправившись не куда-нибудь, а в… Берлин. На фестиваль! Нашел ведь одежду, прямо-таки столичный киновед. Просмотрел почти все фильмы, прослушал мастер-классы и даже взял интервью (для рыбинской газеты) у самого Занусси. Боря спросил Мастера об актуальном, что волнует весь мир, о толерантности. Художник-католик не моргнув глазом ответил: «О чем вы говорите, Борис, это все выдумки англосаксов, никакой толерантности нет, просто надо любить другого».

— А единственный верующий еврей Рыбинска, — сообщает Боря, — причем не ортодокс, умер накануне твоего приезда.