КОРНЕТ ИЛИ КАРНЕТ? ВОПРОС НЕ В ТОМ…
БИБЛИОТЕКА
Гражданка Гущина Лилия Григорьевна, пол женский, место работы — «Новая газета», предлагает нам не справочник, а трактат. И в общем — не на тему, ею же заявленную. Концерн непрерывной разливки текстов снабдил книгу стикером «Школа выживания...
Гражданка Гущина Лилия Григорьевна, пол женский, место работы — «Новая газета», предлагает нам не справочник, а трактат. И в общем — не на тему, ею же заявленную. Концерн непрерывной разливки текстов снабдил книгу стикером «Школа выживания в любви» (ведущий редактор серии — В.Н. Курицын). Это так же далеко от сути, как то, что в выходных данных сама Гущина названа Людмилой. Но при нашей непрерывной разливке текстов такие штуки уже стали частью технологии.
Карнет гражданки Гущиной… Для начала: не следует путать карнет с корнетом. Это вовсе книжечка для заметок. Органайзер эпохи рококо.
Так вот, карнет полон нарядных, едких, беспардонных, балаганно-феерических, точных, как рецепт горького брома, и просто горестных замет. То особо стойкой помадой в ста зеркалах, то железистыми чернилами замка Иф, то флорентийским золотым фломастером. А то и пионерлагерным портвейном по жухлому плакату «Техника безопасности».
Почерк автора можно именовать беглым. А можно — летучим.
Нет там полезных советов по части койки, максимально эффективного составления икебаны из конечностей и прочих органов. Нет главы: «Золотые нити — или?!». Нет рыночного жеманства Барби на возрасте, что пропитало собой дамские журналы, плавно переходящие в торговый каталог средней руки.
Есть — угарно-яркая, декоративная до одури, жесткая и насмешливая проза: в драных бантах Жозефины Богарнэ и утерянных стразах Маты Хари, в бабушкиных фантах, мятых фантиках, осколках, обломках, обрывках судеб. У-у, какие судьбы. Самым острым осколком застревает история Лу, первой красавицы воронежского журфака. Лу в 1990-х стала челночницей, рыцарственно помогла мужу «остаться в науке», умерла в аэропорту в 35 лет: от неподъемной ноши клетчатых сумок, от разрыва сердца. От любви, похоже…
В записях Гущиной — и темный, сладкий синильный миндаль ненынешней женственности, и солдатская спиртовая горечь времени и места, где любовник с некой кромешной частотностью почти всегда оказывается моложе.
Какие бы даты — и штампы тоже! — ни стояли у него в паспорте.
«Я блуждала по городу, точно по гигантскому секс-шопу. Готовая к немедленному употреблению продукция двигалась мне навстречу. В южных, хорошо вентилируемых шортах, в литых джинсах, пятнистом камуфляже, сицилийском адидасе, тематической коже, ностальгическом лавсане. Она охотно откликалась на зов. Но, поднимая взгляд к ценникам, я тут же шарахалась в сторону, как испуганная лошадь. В мутной капле на лабораторном стекле под микроскопом… участковый на корточках посреди гулкой жилплощади составлял протокол; на кухне, тыча «Примой» в блюдце, нудил неудачник; по столу расплескивалось пиво на разлив вместо кофе по-турецки; в ванной мечтательно плавал труп. Моча в раковине. Носки на батарее. Оборванные струны. Хоровое, бля, пение.
У последнего коммерческого киоска я окончательно… сделала выбор в пользу «Абсолюта». …Через час мне уже ничего не хотелось, кроме крыльев и ливерной колбасы».
Такая вот «школа выживания» — в почти аптечной упаковке с сердечками. Под броневым камуфляжем Девы Бравады укрыта все та же Дева Обида. В мире хорового, бля, пения — женственность все равно выживает, но…
Самое главное в этой книге: боится она сама себя. Прячется. Явно контуженная взрывом смыслов и ценностей начала 1990-х, от шока развеселой всероссийской терапии так до сих пор и не оправилась. Не знает себе цены, робко стоит с полными ладонями цветных стекол ручной шлифовки — на черт его знает каком рынке серийной штамповки ядовито-розовых брелоков, кислотных заколочек, полезных советиков, глянцевых календариков, отрывных дамских романчиков. Безропотно, почти как Лу, уходит в челночный извоз духа.
Дать бы продышаться: документ 1990-х стал бы трактатом о 1990-х.