| О конструировании и передаче коллективных представлений в России 1970--2000-х годов Если главным событием российской истории ХХ века, по данным массовых социологических опросов конца 1980-х -- начала 2000-х годов для россиян выступает победа в Великой Отечественной войне, то лучшим временем, в котором респонденты хотели бы жить, они уже примерно с 1993--1994 годов после начала гайдаровских реформ, приватизации и т.д. объявляют брежневскую эпоху -- условно говоря, пятнадцатилетие между концом 1960-х и началом 1980-х годов.
Дело здесь не только в переносе «памяти» от старших поколений к младшим. В не меньшей степени брежневское время наделено этой значимостью и образцовостью ретроспективно, из нынешнего дня. Пунктом же соединения тогдашнего и нынешнего, точкой опоры для мысленного перехода от одной эпохи к другой является сконструированный на протяжении, условно говоря, 1970-х годов и продолжающий жить сегодня миф о победе в войне. Как ни парадоксально, его можно назвать не просто главным событием советской эпохи, но и центральным «событием» брежневских лет, когда он был создан. Смысл и оправдание (можно сказать -- самообоснование) брежневского пятнадцатилетия, как и всей советской истории в целом, -- победа в войне. Но при этом само значение войны сконструировано, исходя из расстановки сил, проблем и приоритетов брежневских лет, тогдашних смысловых ресурсов.
Иными словами, привлекательность брежневской эпохи и «память» о войне как времени тяжелейших испытаний (с их кульминационной точкой -- победой над коллективным врагом) связаны между собой. Эта символико-семантическая конфигурация, во-первых, сложилась в брежневскую эпоху, примерно между 1965 и 1980 годами, во-вторых, стала несущим элементом в коллективном самоопределении советских и постсоветских людей, россиян через идеологическую отсылку к прошлому, к «истории» и, в-третьих, соединила в себе смысловые линии всей конструкции обобщенного российского «мы». В этом плане сегодняшние исследователи все меньше имеют дело с памятью участников как таковой, вытесняемой или вовсе вытесненной более сложным смысловым образованием.
Сегодня, между 1995--2005 годами, когда поколение ветеранов («дедов») физически почти ушло, на наших глазах в средствах массовой коммуникации, кино- и телесериалах, учебниках истории, популярной исторической словесности и проч. складывается «новый» образ войны и всего предшествовавшего столетия. Эта системная работа, которая должна в результате задать фокус коллективной идентификации для ближайших поколений россиян уже XXI века, становится, через политику государственной поддержки и прямого заказа, все более интенсивной, более того -- ударной, по мере приближения к шестидесятилетнему юбилею Победы. Инкрустация этого образа относительно «новыми» элементами (символами великодержавности и православия, с одной стороны, приемами голливудской поэтики и пиротехники, с другой) не затрагивает принципиальных и достаточно устойчивых во времени моментов конструкции «ключевого события» и «истории» в целом, вместе с тем обеспечивая им узнаваемую для массовых читателей, зрителей, слушателей адаптацию к нынешнему дню. Иными словами, дело здесь и во всех подобных случаях не просто в идеологии самой по себе (она может в определенных границах видоизменяться) и не в символических структурах как таковых (они вопреки расхожим банальностям никогда не «витают в воздухе» и не «впитываются с молоком матери»), а в направленной, пусть и плохо, работе институциональных механизмов социальной системы, пусть и распадающейся.
Связь между представлениями о лучшем времени столетия и о главном событии века (роль победы в войне становится в этом последнем смысле, как уже упоминалось, все более значимой) указывает на то, что образы коллективной идентичности и несущие их ядерные структуры для России конца века по преимуществу сложились, видимо, в сравнительно мирную, благополучную для масс брежневскую эпоху. Далее они благополучно пережили крах советской системы и удержали свое значение в процессах ее разложения и распада...
Героизация войны, монументализация ее коллективного образа -- вовсе не свидетельство памяти, а указание на место забвения, амнезический след или «шрам», который собственно и демонстрируется респондентами при опросах, с навязчивостью тиражируется средствами массовой коммуникации и проч. Перед нами, можно сказать, своего рода кенотаф, надгробие над отсутствующим в этом «месте» сознанием -- над не состоявшимся фактом осмысления: памятник, но не память. А это значит, что травматическое событие второй мировой войны в России -- в отличие, например, от Германии -- реально не пережито... Не поняты причины происшедшего, его ход и движущие силы, смысл и последствия. Из войны, из «работы траура» вслед ей, вокруг нее и по ее поводу не извлечен опыт, который бы сделал невозможным в дальнейшем то развитие общества, которое привело к войне. Борис ДУБИН, социолог, ведущий научный сотрудник ВЦИОМ |
