РОК НА ПАВЕЛЕЦКОЙ

БИБЛИОТЕКА

Газетный вариант Роман Алексея Поликовского «Рок на Пятницкой» — это книга о группе Final Melody, самой удивительной команде советского рок-подполья. Ее гитарист был учителем Ричи Блэкмора и завсегдатаем Кащенко, органист воровал для своих...

Газетный вариант

Роман Алексея Поликовского «Рок на Пятницкой» — это книга о группе Final Melody, самой удивительной команде советского рок-подполья. Ее гитарист был учителем Ричи Блэкмора и завсегдатаем Кащенко, органист воровал для своих музыкальных нужд детские коляски, а ударник в паузах между драками репетировал в коммуналке. Каждый концерт этой безумной команды превращался в дебош. Люди на концертах Final Melody переживали экстаз, а воздух воспламенялся (это не метафора, а факт!).

— Я пришел в группу уже тогда, когда в ней происходило что-то дикое, — начал Бас свой рассказ и отхлебнул. — Я играл в «Чертовой дюжине» — была такая команда, ты помнишь — и вдруг мне однажды звонит Мираж. Я прибалдел. Так и так, не хочу ли я поиграть в Final Melody? Предложение офигительное, что называется, с ног валит. Ну понимаешь, это тогда было для меня примерно так же, как если бы Джимми Пейдж позвонил в мою коммуналку на Покровке и пригласил поиграть с Led Zeppellin.

С самого начала, как я пришел, мы репетировали новую программу. Концертов не давали. Мираж от всех предложений отказывался. Нет, раза два все-таки сыграли за это время. Был один концерт в Долгопрудном, мы играли вместо двух часов четыре, и в конце концов нам вырубили аппаратуру, но Роки Ролл барабанил до последнего, не хотел уходить с уже пустой сцены. Другой раз концерт был в Доме культуры в городе Алексин, там вообще все кончилось полным дебошем. Магишен там поджег себе волосы. Ну да, просто достал зажигалку, щелкнул у головы — и запылал. Его потушил огнетушителем осветитель, и потом он же вывалил ему на голову ведро песка. Роки Ролл дал осветителю в зубы — на сцене возникли дружинники с повязками, тут же вылез какой-то старик с орденскими планками и седыми волосами в ушах и стал орать диким голосом, что не позволит монархистам позорить советскую власть…

Я вообще только в эти месяцы, когда мы репетировали новую программу — они называли ее vita nuova, — понял, что такое рок-н-ролл. А я ведь к этому времени уже лет восемь играл в разных командах и много чего о себе думал. Каждый раз играли каждую вещь по-новому, с новыми акцентами, но на следующий вечер уже не могли воспроизвести своих вчерашних импровизаций и делали все опять по-новому. Они не могли быть одинаковыми и ловили от этого кайф. Понимаешь, мы запирались в этой бетонной коробке и играли до часу ночи, когда приходил старый хрен в черном потертом кителе и выгонял нас. Мы ловили тачки и разъезжались, метро уже не ходило. Они бы играли всю ночь, но все-таки заканчивали, потому что боялись, что, если будут нарушать, их выгонят из зала. А так — могли сутками там сидеть и без устали делать музыку. Ни для кого. Для самих себя. Для стен этих голых, ты понял?

Мы там давали потрясающие концерты. В зале никого или почти никого. Редкий случай — пара приглашенных, девицы какие-нибудь, которых Роки Ролл притащит, он из них был самый жизнелюбивый. Мираж и Магишен вообще были дурки, крезанутые по полной программе. Говорю тебе, это так. Мираж периодически ложился в Кащенко. Запрем двери, зажжем весь свет (или, наоборот, весь свет потушим), Мираж встанет к залу спиной, поерзает плечом — и поехали.

Новая программа состояла из шести вещей, пять из них были приблизительно одного размера — минут по шесть-семь. Это были такие драйвовые, мощные вещи, которые могли поднять на ноги умершего: с жестким ритмом, с резкими соло на гитаре и органе. И была еще шестая вещь, нормативная протяженность которой — я до сих пор это помню — составляла 21 минуту 60 секунд. Она так и называлась: 21:60. Не смотри на меня как на идиота, это не я идиот, а они. В зависимости от их настроения и состояния, от погоды и количества выпитого эта 21:60 могла занимать от 22 минут до полутора часов.

Атмосфера на репетициях была такая, что мне часто не хотелось туда идти. Это было потрясающее переживание для меня как музыканта, то, что я там слышал и делал, но одновременно это было очень тяжело в человеческом смысле, потому что там был сплошной и откровенный депрессняк. Роки Ролл был еще ничего, с ним я находил общий язык, с ним и его герлами и его портвейном, но те двое, Мираж и Магишен, были невозможны. Они были… как это сказать по-русски?.. в постоянном дауне. Дип даун, френд, ты меня понимаешь! Оба психованные. Такое складывалось ощущение, что они по ночам три года не спят, неделями не едят, месяцами воды не пьют, а только сидят в углах и себя накручивают. От них било электричеством, трехфазным током. От Миража сильнее, чем от Магишена, Магишен был больше углублен в себя, он же был Великий Шаман — он сам себя так называл. Great Shaman of Moscow Psihodelia. Он тогда в коммунальной квартире на Страстном бульваре устроил сепаратный проект, лабораторию водяного звука.

В ванной там у него стояли колеса, отодранные от детских колясок (он воровал детские коляски, угонял их с лестничных клеток), он приделал к ним лопасти и лил на них воду, бил хрустальной палочкой по валдайским колокольчикам, которые висели на бельевых прищепках, играл на колесной лире и писал все это на скорости девятнадцать на «Комету». На репетициях он считал, что ему все мешают, особенно Мираж со своей гребаной гитарой.

Вообще-то звук Final Melody создал именно Магишен, тяжелый, с фузом, с квакающим и воющим органом, и при этом этот его витающий вокал, которым он пел никому не понятные кратенькие тексты типа: «Вот пошел снег, откуда взялся этот снег, пошел-пошел он, этот снег, и нам всем опять настает абзац». Он подвывал. Тоненько так, жалобно. Ощущение жуткое, просто конец всему. А Миражу это все было по фигу, все эти заклины Магишена на Бахе, на японской средневековой поэзии, на природном звуке льющейся воды, эти его соревнования с Эмерсоном, кто лучше аранжирует Мусоргского или Грига. На этой почве они с Магишеном не сходились. Они друг с другом не разговаривали по нескольку репетиций подряд. Слали друг друга матом.

После репетиции оба разлетались в разные стороны, Мираж и Магишен. Молча собирались и уходили, не прощаясь. Меня это доставало страшно: ну даже не кивнут, не бросят «Пока!» или «До следующего раза!». Куда они уходили, я не знаю, но оба уходили с таким видом, что вот пока мы тут с Роки будем наслаждаться жизнью, то есть пить портвейн и есть плавленые сырки, они идут взрывать мосты и минировать железные дороги. Занятые люди, ничего не скажешь. Ну у Магишена, я уже сказал, были свои сольные проекты и связанные с ними дела, то он едет за дудкой на Полежаевскую к какому-то френду, то встречается на Киевской с чуваком, который обещал ему продать старую виолончель. А куда уходил Мираж и что он вообще делал в то время, когда не играл на гитаре, я не знаю. Он был похож на человека, который в свободное от музыки время может делать что угодно. В нем была дикая несвязанность с миром, просто атас какой-то. Может грабить людей в темных переулках — фигачить их молотком по голове и вытаскивать из кошельков трешки, а десятки оставлять. Может фарцевать — продавать гитары и прочую аппаратуру.

После репетиций у меня с ним никакого общения практически не было. Он укладывал свой черный стратокастер в футляр и уходил. Он был худой, с длинными ногами, ноги переставлял очень быстро, у него была такая устремленная походка, как будто он разбегается, сейчас взлетит, лбом пробьет потолок и умчится в небо со свистом. Я бы не удивился, если бы узнал, что он со своей гитарой спит. Не в том смысле, что спит рядом с ней, а в том смысле, что занимается с ней любовью в извращенной форме: завязывает ей струны узлом, сладострастно выламывает колки… То, что он вытворял с ней на сцене, было сексом. Я не имею в виду, что он принимал эротические позы, засовывал ее между ног или играл языком, как это одно время делал Б.Г. Кстати, выглядели эти извращения у Б.Г. жалко. Мираж такие штучки считал дешевкой. Вообще он был статичен на сцене. Он не прыгал, не скакал, не двигался. Звук двигался, а не он. Ему надо было сосредоточиться, и поэтому он стоял всегда спиной к залу. Каким звуком он заставлял свою подружку звучать и в какой экстаз ее вводил… ты это слышал.

В головах у них постоянно клубился дым. Видимо, тот самый, который Deep Purple пустили над водой. Между собой они иногда перебрасывались репликами о том, что, значит, вот вчера они играли с Джимми Пейджем, импровизировали, значит. Это Мираж вполне мог сказать, и никто его не спрашивал о том, где он отыскал Пейджа, ну не на Плешке же среди нашей родной хипни он его встретил. А Магишен мог сказать что-нибудь вроде того, что Марк Фарнер его зовет в Grand Funk, но он не пойдет, потому что слабая группа эти Funk, ему в такой слабой группе со своим выдающимся органом делать нечего. Само по себе в таких речах ничего странного не было, тогда все беспрерывно прикалывались и несли чушь, но дело в том, что они не прикалывались. Они говорили это абсолютно серьезно. Психоделия — по-русски говоря, бред — была у них в головах. Они сидели в бетонном бункере на железной дороге и рассуждали о том, что завтра им играть с Chicago в Нэшвилле, а Гиллан обещал сегодня прийти на джем-сейшен и не пришел — он вообще-то динамист, Гиллан. А дочь Танка фачится — помнишь такое словечко? — с большим барабаном. И я, после того как слушал это из репетиции в репетицию, уже не мог категорически сказать, что они бредят, я допускал такую возможность, что они где-то там у себя, в каком-нибудь притоне, выпивают по литру водки с седуксеном, погружаются в транс и вступают в спиритический контакт с Пейджем, Лордом и Гитарой, дочерью Танка…

«Записей не осталось, что обидно, — сказал Бас. — Всякого дерьма записано навалом, а от Final Melody не осталось ничего».

Книгу можно приобрести в книжном магазине «Москва» (ул. Тверская, 8, стр. 1).