ФУТБОЛ НА ЗЕМЛЕ, УХОДЯЩЕЙ ИЗ-ПОД НОГ

КИНОБУДКА

Скромно, всего на нескольких копиях, на экраны выходит фильм Алексея Германа-младшего «Гарпастум», которому, по слухам, не хватило одного голоса, чтобы завоевать венецианского «Льва»…«Гарпастум» — труднопроизносимое название сродни...

Скромно, всего на нескольких копиях, на экраны выходит фильм Алексея Германа-младшего «Гарпастум», которому, по слухам, не хватило одного голоса, чтобы завоевать венецианского «Льва»…

«Гарпастум» — труднопроизносимое название сродни лекарственной латыни. Так назывался в античности прообраз футбола. Значит, не совсем футбол. Предвестник.

Почему мир не заметил, как наступил на оглобли катастроф: революций, мировых войн, тотального террора? Мир упивался собой в поэтических салонах за кремовыми занавесками, в коллективных грезах о небе в алмазах, на футбольном поле… Люди играют в футбол, только играют в футбол, а в это время разбиваются их жизни. Даже не так: а в это время разбиваются вдребезги эпохи, трещат по швам империи, исчезают цивилизации. Вот про что тихий фильм Германа.

Он снят в лапшинских традициях Германа-старшего, когда собственно сюжет медленно проступает сквозь амальгаму незначительных вроде бы подробностей, высмотренных камерой сверхкрупно, в небрежно брошенных фразах, несобытийных диалогах. В этом потоке минут и секунд, зафиксированных в пожухшем тонированном цвете, все смешалось, как в доме Облонских. Отчаянная юношеская влюбленность в футбол, горячечный секс, отчуждение в собственном доме. Краем глаза на периферии кадра угадывается соцветие поэтов Серебряного века: Блок, Мандельштам, Ахматова, Ходасевич, Вертинский. То ли они, то ли их тени, то ли подобие древнегреческого хора…

Два брата, фанатично влюбленных в футбол, плюс два их закадычных товарища — современники Блока и Ахматовой — мечтают на месте неухоженного глиняного пустыря возвести «храм» футбольного поля. И чтоб свисток настоящий, и ворота с алюминиевой сеткой. Весь мир вокруг незаметно сходит с ума, почва буквально уходит из-под ног, а футбол становится единственной константой, видимостью равновесия. За пустырем — утопающий в мареве Питер. Это марево и есть место действия.

Среди проброшенных вскользь реплик вылавливаешь: какой-то принц Фердинанд приехал в какое-то Сараево. Потом тетя братьев-футболистов бросит: «Да. Война началась… И ноги промочила». Это и есть время действия. Был девятнадцатый, и вот, как обухом по голове, век двадцатый. Вчерашние гимназисты, по уши поглощенные футболом, этого удара даже не заметили. Все еще пытаются заработать сто сорок рублей, чтобы выкупить поле. А их сверстник двадцатилетний серб Гаврило Принцип уже «благословлен» «Молодой Боснией». Истошно кашляя, бредет по какому-то грязному полю и почему-то спешит. Завтра он испуганно выстрелит в австрийского престолонаследника и его беременную жену…

Когда одного из «футболистов» насильно рекрутируют и будут уводить на войну, он успеет добавить несколько рублей — на поле. Как последнюю надежду на гипотетический мир?

Но пока война и мир играют в футбол на раздолбанном поле, из трущоб повылезают урки и отморозки. И серебро новорожденного века обернется кровавым непролазным месивом. Фильм закончится деловитой резней. Не на фронте, практически здесь же, на футбольном поле…

Идея сценария принадлежит продюсеру Александру Вайнштейну, фанатику и знатоку футбола, вместе с легендарным Николаем Старостиным написавшему книгу «Футбол сквозь годы». Но Алексей Герман снял свое кино вовсе не про футбол. По сути, его «20 дней без Первой мировой войны» — про себя, в 90-е почти не ощущавшего приближения и наступления тотальных перемен. Об этом уделе очевидцев «ненадежных лет», когда «…столетья окружают меня огнем», когда в войну вступают, «как в холодную воду», писали и Блок, и Мандельштам, и Булгаков. «Превратности истории были так близко. Но кто о них думал?» — вздохнет ровесник Гаврило Принципа Борис Пастернак.

Этот фильм — не хроника событий. Он — хроника чувствований сквозь призму современности. Поэтому «картинка» ретро Германа-младшего не столь дотошно выписана. Зато звуковая оркестровка прописана, тщательно нюансирована. Тут соло диалогов погружено в аккомпанемент «голосов эпохи». Диалоги не виснут, словно космонавты, в безвоздушном пространстве звукостудии. Здесь есть шум улицы, живого дома, ветра, дождя и времени — «нестройный гул жизни».

Недостатки? На мой субъективный взгляд: ритмический провис в середине, некоторая холодноватость. Есть почти театральный монолог Чулпан Хаматовой, хозяйки богемного салона Аницы, собравшейся в эмиграцию. Пульсирующий живой текст вдруг превращается в сценический «монолог Нины Заречной» из финала «Чайки». И Аница коротенько рассказывает своему юному возлюбленному биографию. Впрочем, не хочется придираться к картине, уподобляясь некоторым моим коллегам, посчитавшим, что ненаграждение в Венеции дает отмашку строго осудить фильм. Получи «Гарпастум» заслуженную награду, вся пресса пела бы картине единоголосный панегирик.

Однако решение любого из самых уважаемых форумов — всего лишь сумма вкусов отдельно взятого жюри, не определяющая достоинств или недостатков картины. Алексей Герман снял вторую картину (его «Последний поезд» был награжден в Венеции) — профессионально выверенную, философичную, тонкую. В нашем полуфабрикатном кино это редкость, даже роскошь. Роскоши много быть не может. Наверное, поэтому прокатчики и посчитали возможным на фоне 430 (!) копий «9 роты», 450 (!) копий грядущего «Дневного дозора» выпустить фильм Алексея Германа аж в семи (!) копиях…