ДВУХСОТ ЛЕТ КАК НЕ БЫЛО

ТЕАТРАЛЬНЫЙ БИНОКЛЬ

У Рецептера даже его театр на Фонтанке пока называется не так, как положено. Привычно — это БДТ, Таганка, МХАТ. А тут что-то из совсем другого ряда: Государственный Пушкинский Театральный Центр.Но главное имя не потерялось. Пусть и в виде...

У Рецептера даже его театр на Фонтанке пока называется не так, как положено. Привычно — это БДТ, Таганка, МХАТ. А тут что-то из совсем другого ряда: Государственный Пушкинский Театральный Центр.

Но главное имя не потерялось. Пусть и в виде прилагательного. И как-то сразу понятно, что это не «государственный» и даже не «театральный».

Театральные центры не обязаны конкурировать с Пушкинским Домом и издавать факсимильно рукопись «Русалки» да монографию Станислава Рассадина «Драматург Пушкин». А Рецептер зачем-то издает.

Боится ли отец-основатель (народный артист России, педагог, пушкинист и стихотворец) прямого высказывания?

Разумеется, боится. Потому что оно почти всегда поперек искусства. И уж тем более такого, как драма. Но, как сам Рецептер когда-то признался: «Мы, актеры, — что кони. Повезет — повезем...».

Вот каждый раз и впрягается. Сегодня, к примеру, — в карету, увозящую Чацкого.

Поверить, что ему за 70, еще труднее, когда смотришь его «Горе от ума». «Ваш мальчик, сыгравший Гамлета», оказался столь рассеянным, что за полвека, прошедшие с этого ахматовского о нем отзыва, просто забыл постареть. (Не Анна ли Андреевна его к этому и приговорила?) Не скептик-отрок, не юноша-бунтарь, а именно что мальчик. Такой, как есть — распахнутый навстречу будущему. То ли подслушал у Достоевского, что альтернатива и судьба Чацкого в трагикомическом Репетилове (актер Григорий Печкысев), то ли сам изобрел этот трехколесный и весьма академической конструкции велосипед, а велосипед взял да и поехал.

Встреча с Репетиловым — вот что нравственно добьет Чацкого. Ведь это встреча с зеркалом. И не столь уж кривым. Барско-холопский уклад и нравы Москвы — это для Чацкого не новость. Да и измена Софьи — еще полбеды (знал ей цену, когда сбегал на три года, знал, куда, к кому и зачем возвращается).

«Ах, Чацкий, любите вы всех в шуты рядить, // Угодно ль на себя примерить?»

Он этого не слышал. Но примерил сполна. Ибо его место в Москве уже занято Репетиловым и Ипполитом Удушьевым. (Как через два века Жириновским и Рогозиным.)

Невозможно поверить, что этой пьесе под 200. Как и тому, что играющей князя Тугоуховского Жанне Обуховой 20. (Впрочем, как и всем актерам этого театра — ведь это дипломный спектакль рецептерского курса Петербургской театральной академии.)

– Я бы не сыграл, как эта девочка. И как тот мальчик-Репетилов, — вырвалось после экзамена у главного «приемщика», тоже товстоноговца и тоже давно уже «народного» Андрея Толубеева. (Сказано было не для печати, но в сердцах и громко.)

Правоту Андрея Юрьевича я пойму, когда на другой день увижу тех же актеров без грима. Увижу и вдруг соображу, что почти никого не могу узнать. (Рецептер только удивится: «Ну, это же нормально, это же другие люди».)

А они не другие, они — живые. И почти за каждым хрестоматийная вереница других узнаваемых героев — литературных и просто «героев нашего времени». Чацкий (Никандр Кирьянов) — обликом («кудри черные до плеч») и пылом юной страсти (вот вам и «горе от ума») — не убитый на дуэли Владимир Ленский, неповешенный Кондратий Рылеев или не ушедший в отставку Андрей Илларионов. Софья (Марина Канаева) — сама матушка чиновная Первопрестольная (по Пушкину — «московская кузина»). А Молчалин (Артем Магницкий) и Фамусов (Павел Хазов) — эти вообще откуда-то из той телереальности, которой по любому каналу щедро поит прочую Россию Останкинская вышка.

Однако там они — тени этих, а здесь они живые — и пьеса живая. И театр Рецептера не учебный, а настоящий. Потому-то в нем и возникает то, что поверх режиссерской трактовки и того замысла, который сам Рецептер не раз излагал в режиссерской своей прозе.

Парадоксальный постмодернизм ситуации в том, что нет ни занавеса, ни сцены — лишь подлинные (хотя и пооблупившиеся) интерьеры дворянской усадьбы первой четверти позапрошлого века. Актеры играют в помещении домашнего театра, только не на тесноватых его подмостках, а в задней зале, откуда три двери: в дворцовые покои Фамусова, в комнату Софьи и на парадную лестницу, по которой зритель и поднялся сюда и под которой когда-то располагался чуланчик Молчалина.

А пахнет все-таки не турецкими лосьенами, а русской грозой.

И тем грознее, что никакой политики — академическая классика русского жанра.

Классическое «На зеркало неча пенять, коли…» — это и есть лейтмотив русской драматургии, базовое «ля» всех наших песен о главном.

Началось не с Чехова или Эрдмана — с «Недоросля» и крыловского «Чем кумушек считать трудиться…».

Но в галерее этой зеркальной мастерской самым пророческим из всех магических кристаллов стало грибоедовское «Горе от ума». Чем бы ни оборачивалось время, в этой пьесе всегда найдется грань, отразясь от которой луч бьет аккурат в сердцевину эпохи. Рассекает и высвечивает то, что время хотело утаить.

Это «что-то» — уже живущий в сегодняшней реальности завтрашний день.

В 1961-м у Товстоногова Юрский и Рецептер играли Чацкого. Спрашиваю Рецептера, есть ли преемственность, а он только машет рукой:

— Да какая?.. Товстоноговский Чацкий почти что декабрист. А тут «Карету мне!», но ехать-то ему некуда.

Наверное, это я и хотел услышать. Потому что если кучер найдется, этого Чацкого, сползшего в кресло в передней особняка Фамусова, отсюда повезут прямиком в казенный дом. И, скорее всего, не в тот «большой», из подвала которого видна Сибирь, а в другой — в «желтый».

Софья запустила сплетню, а поставила диагноз. Такой в Институте Сербского во второй половине XX века ставила правнукам Чацкого другая Софья — Софья Власьевна, а в век Пушкина и Грибоедова сам царь как высшую отметку за ум выставил Чаадаеву.

И с корректностью диагноза все очень грамотно; вот разве что психиатрия тут ни при чем — в «традиционном» обществе инакомыслие — самый опасный род сумасшествия.

У зеркал (кривых и не слишком) есть два любопытных свойства — во-первых, они отражают лицо самого смотрящего, а во-вторых, обязательно перелицовывают изображение, и левый глаз становится правым, а правое ухо — левым (чем однажды весьма ловко воспользовался один радикальный политик, написавший статью «Лев Толстой как зеркало русской революции»).

Что же отражается в сегодняшнем «Горе от ума»? Чтобы уйти от соблазна вчитывания своего личного, листаю подборку отзывов на спектакль Рецептера. Удивительно, но и левые, и правые словно сговорились дуть в одну дуду:

«Молчалин и Скалозуб показаны, если так можно выразиться, материально, вот главные герои этого спектакля» (Н. Бачурина. «Петербург-Классика». Март 2006-го).

«Замечательный здесь Репетилов, менее всего близкий к карикатуре, напротив, в своих прогрессивных банальностях доходящий до истовости, едва ли не до трагизма. Душу рвет человек на ваших глазах, а выходит все-таки смешно и плоско. И Чацкий вдруг с горьким, мгновенно озарившим его недоумением понимает: да ведь это же я!» (Константин Щербаков. «Петербургский театральный курьер» № 4, 2005).

«А вышла страстная темпераментная история о молодом человеке, обманувшем в любви и надеждах, по молодости спутавшем оптику. Пытавшемся детскими воспоминаниями и благоприобретенными идеями изменить мир, который оказался совсем другим» (Наталия Каминская. «Культура», 4 мая 2006-го).

Таков эффект зеркала — независимо от эстетических и прочих позиций каждый увидел свое, но все спектаклю обрадовались.

Так радуются открытию. Счастлив и тот, кто наконец-то дождался, что Молчалин заговорил («Это — Россия, это наша Россия, в которой ничего не меняется!»), и тот, кто сквозь зубы констатирует: «Весело разыгранный спектакль оставляет горькое чувство. Зрители много смеялись, после — хочется плакать».

И не на три года, а на 15 лет выпал из российской действительности главный герой этой пьесы: вернулся в 2006-м и с нерастраченным пылом излагает Фамусову и Молчалину разоблачительные статьи из «Огонька» Виталия Коротича да публицистические эссе из «Московских новостей» Егора Яковлева.

Смешнее не бывает. Но самое горькое в этом смешном, что и Молчалин, и Фамусов, и Софья этого чудака (на букву «Ч») искренне жалеют. И дают ему полезные и вполне здравые советы: делай, как мы, служи, ищи свое место в системе.

От него требуется совсем немного, но он и на это неспособен. Он — из оттепели.

Вдруг оказывается, что Фамусов умен: он потому и пытается свести Софью со Скалозубом, что побаивается полковника, чей радикализм — возвращение к крутым временам Павла I (на наши деньги — Сталина). А фамусовский идеал — Леонид Ильич Брежнев, то есть, простите, поздняя Екатерина II.

Фамусов победит, и Софья пойдет за полковника, даром что сегодня тот не ее романа. Наступает новое, прекрасное завтра. И каламбурное «вот вам софа — раскиньтесь на покой» должно реализоваться в этом браке. А Молчалин из любовника-глупца превратится просто в любовника. Ведь им с полковником друг без друга — никуда. Две победившие элиты — военная и просто бюрократическая, чтобы удержать власть, должны делиться.

Критики на удивление единодушно отмечают, что весной 2006 года театр-студия Владимира Рецептера «Пушкинская школа» родился и состоялся. Это не политический театр. Это школа с углубленным изучением русской театральной классики, потому-то студенты Рецептера учились не четыре, а долгих пять лет.

На мой взгляд, хорошо учились. И следующая остановка — пушкинская «Русалка». Считают, что недописанная. Рецептер уверен в обратном. Как он сам говорит, «наши взаимоотношения с культурой — это и есть драматизм времени».