ЖИЗНЬ ИЗО ВСЕХ ЛОШАДИНЫХ СИЛ
СССР: Продукт после распада
Киргизия. Население 5 млн 200 тысяч человек.Один литр молока стоит 18 сомов, килограмм мяса от 110 до150, батон 5 сомов.100 сомов равно 67,7356 рубля (курс ЦБ РФ на 01.09.2006).Средняя зарплата за I полугодие 2006 г. 2723 сома (данные...
Киргизия
Население 5 млн 200 тысяч человек.
Один литр молока стоит 18 сомов, килограмм мяса — от 110 до150, батон — 5 сомов.
100 сомов равно 67,7356 рубля (курс ЦБ РФ на 01.09.2006).
Средняя зарплата за I полугодие 2006 г. — 2723 сома
(данные Министерства экономики и финансов).
В начале 90-х одного барана можно было поменять на пять кусков хозяйственного мыла. Во всяком случае, в Киргизии. Здесь всегда считалось, что баран — это разгуливающая по горам сберкнижка. Инфляция, естественно, не миновала и ее. В свое время Киргизия снабжала тонкорунной шерстью Прибалтику, а мясом — Ленинград и Ленинградскую область. Обратно это мясо возвращалось в авоськах и дипломатах командированных, переложенное изделиями из шерстяного трикотажа. Поскольку по государственной линии республике доставались в основном сухожилия и скелеты, знаменитые московские колбасные электрички имели продолжение в мясных самолетах.
После развала Союза прибалты стали брать руно на других просторах, старые связи рухнули, новые еще не были налажены, и киргизам пришлось пустить под нож добрую половину всего поголовья скота. Тонкорунные овцы были заменены грубошерстными, и теперь в Киргизии делают еще больше, чем раньше, валенок и войлочных тапок.
Про систему барано-мыльных отношений мне рассказала старая чабаниха Жаныл из села Григорьевка на Иссык-Куле. Я живу у Жаныл на джайлоо (так по-киргизски называется высокогорное пастбище) в настоящей, каких уже мало, юрте. Дырку в потолке закрывает большой полиэтиленовый мешок с надписью «Сахар сладкий» — это от дождя.
Самая большая ценность, которую Жаныл берет с собой в юрту каждый год, — это старый металлический советский сепаратор. Нынешним, пластмассовым, он не чета. За такой сепаратор можно запросто получить стельную корову. Жаныл к сепаратору никого не подпускает:
— Шестьдесят оборотов в минуту нужно крутить, а то сломаешь, только у меня терпения хватает, — объясняет она и крутит свой сепаратор по нескольку часов в день. Потом делает сыр, ходит на речку за водой, стирает, варит на костре обед, доит коров, рассказывает внукам Кутману и Кайрату сказку собственного сочинения или садится почитать газету, которую кто-то, по счастью, привез.
Вообще-то Жаныл окончила школу с золотой медалью, собиралась поступать в университет и стать журналисткой. А пришлось выйти замуж, потому что сосватали Жаныл еще в семидневном возрасте. До нее в семье умерло четверо детей, и мулла тогда сказал:
— Привяжите девочку к кому-нибудь на земле, Бог и не заберет.
Родители привязали — вот Бог и не забрал.
— Жалеешь ты, Жаныл, что журналисткой не стала?
Она дает великолепный, очень женский ответ:
— Как же можно жалеть, когда у меня шесть детей родилось?
Уже несколько лет Жаныл вдовеет и зимой живет вдвоем с внучкой в Григорьевке. Как-то за одну такую зиму Жаныл исписала толстую тетрадь в девяносто шесть листов — получился целый очерк: про семью отца, которая до революции сбежала в Китай, где хлеб был белый, как вата, и где отец, тогда еще мальчик, пас семерых хозяйских быков, да недоглядел — и быки разбежались. Про репрессированного деда-кулака, сгинувшего навсегда, ну и про то, как хотелось, да не привелось стать журналисткой.
Раньше, в советские времена, она выписывала много периодики — и «Вокруг света», и «Здоровье», и «Крестьянку» — и все прочитывала. Как сама говорит: надо ж иметь понятие, что где происходит.
Сейчас основное зимнее занятие Жаныл — просмотр сериалов. Она даже серую ласковую собаку с отрубленными ушами назвала Латифой — по имени кого-то в неизвестном мне сериале «Клон». Сериал этот смотрел весь поселок, и шел он без малого три года, и все потом обсуждали проблемы клонирования человека. Мне так и не удалось убедить Жаныл, что все это выдумки. Она согласилась явно для вида.
Зато раньше и домик на пастбище тебе колхоз ставил, и ветеринары осматривали скот регулярно, и автолавка приезжала.
Один хитрый старичок по этому поводу сказал:
— Мы вон думали, что строим коммунизм, а, оказывается, в чем мы тогда жили — это коммунизм и был.
Знакомая дама из Бишкека добавила:
— Мы были полностью защищены и абсолютно несвободны.
Алик, сын Жаныл, считается средним фермером. У него десять коров, десять кобыл и триста баранов, из которых сто своих, а остальных он берет за деньги на выпас.
За последние годы развился новый бизнес — сбор грибов, и, когда приходят грибники — а из Бишкека приезжают целыми семьями, — Алик загоняет табун высоко в лес, потому что волки отступают под массовым натиском сборщиков. Килограмм грибов стоит полтора доллара, а счет урожаю в этих нетронутых местах идет на бочки. Жаныл грибы не собирает, говорит, нет времени, но, по-моему, она просто считает, что не ее это дело.
Чуть выше Алика и Жаныл живет Нурбек — хозяин единственного на все ущелье шар-булака — маленького генератора. Нурбек сам перегородил речку неподалеку от своего двухкомнатного вагончика, прикупленного по случаю у военных, сделал плотину. Света генератор дает мало, всего киловатт, но на семью хватает, и Нурбек даже подумывает привезти сюда телевизор с антенной.
Вообще с электричеством здесь беда, и все вроде даже привыкли, что на джайлоо нужно жить, как в каменном веке, хотя в Григорьевке, что всего в десяти километрах отсюда, стоят добротные дома со светом и газом. Правда, идет все больше разговоров о строительстве мини-ГЭС и получении на это грантов. Уже даже приезжали какие-то норвежцы с готовым проектом.
У Нурбека шестьсот баранов; Жаныл, Алик и невестка Нозира хотели бы тоже прикупить еще и мечтали взять кредит — рекламные щиты с надписями «Кредиты — путь к успеху» развешаны по всей стране. Начала было Жаныл собирать справки, да и бросила — за каждой бумажкой нужно кланяться, чуть не в каждом кабинете неизвестно за что взятки давать, которые здесь крайне изящно называют «неформальными платежами». Неудавшейся попыткой получить кредит, пожалуй, и закончилось общение Жаныл с властью — все политические хитросплетения, борьба северных и южных кланов, революции и президентские бегства ничуть не изменили хода ее простой естественной жизни: зиму — в селе, весну, лето и осень — на джайлоо.
— Туристов мимо нас возят все время туда-сюда. Они юрту фотографируют, да так много — скоро, наверное, на календарях и пакетах будем, — хвастается невестка Нозира, и, глядя как я неуклюже пытаюсь доить корову, удивленно осведомляется:
— А вы что, коров не держите?
— Нет, — отвечаю я покаянно. — Только собак и кошек.
Среди туристов бывали люди не совсем простые: я оказалась в месте политически намоленном — сюда, на маленькое горное озеро Кара-Кель, что в двухстах метрах от юрты Жаныл, много раз приезжал президент Акаев с гостями. Каждый их приезд сопровождался шмоном по всем юртам: к Жаныл, например, приходили милиционеры и на полном серьезе перетряхивали все тряпки и кошмы в поисках оружия. Жаныл их стыдила, а они все равно перетряхивали — больно уж ретивые были. Приезд гостей, кроме обыска, предварялся и другими мероприятиями. Однажды стали завозить дерн, чтобы здесь, на высоте почти три тысячи метров, сделать площадку для гольфа, но что-то не пошло, и на память остались почти идеально выровненное поле и заросшие травой лунки.
Жаныл и Алик наблюдали за высокопоставленными гостями из биноклей, спрятавшись в кустах между елками. Охрана стояла по периметру, а один специально подготовленный боец заступил на пост у биотуалета.
— Стала бы я журналисткой какой известной и потом, может быть, депутатом или в правительстве — и меня бы вот так под конвоем водили в туалет, — рассуждает Жаныл. Я понимаю, о чем она, и мы вместе радуемся нашей свободе и безвестности.
Здесь же, на озере, снимали гибель матери-маралихи для фильма «Белый пароход». Обреченные маралы были привезены откуда-то издалека, и один из них случайно утонул в озере.
Большой Белый Пароход, бороздящий просторы синего озера, теперь такой же вымысел для жителей Иссык-Куля, каким он был для безымянного несчастного мальчика из айтматовской повести, и только один из бывших цековских санаториев немного напоминает пароход своими очертаниями. Судоходство если и не умерло, то полностью затихло — лишь никем не проверяемые рыбачьи баркасы шныряют туда-сюда. Затишье на море с лихвой восполняется движением на берегу. Со всех сторон к Иссык-Кулю начинают присасываться многочисленные частные дома отдыха — как ракушки ко дну корабля. И все больше народа приезжает сюда отдыхать из Сибири — в отличие от Таиланда, цунами на Иссык-Куле исключено, и вокруг все говорят по-русски. Наследие имперской жизни дает о себе знать — людей, одинаково говорящих на двух языках, здесь значительно меньше.
Контроля за ловлей рыбы в озере нет никакого, поэтому что здесь будет с рыбой через несколько лет — непонятно. Весьма возможный вариант, что если что-то и будет, то без рыбы. А пока что всё — от хищной форели до маленьких невинных чебачков — продают мальчишки и тетки вдоль шоссе в городке Балыкчи, бывшем Рыбачьем. Они налетают на тебя всей толпой, и дивный запах свежезакопченной рыбы заставляет любого купить у них хоть самую маленькую сверкающую на солнце и похожую на заморское ожерелье связку.
За этими товарно-денежными отношениями внимательно, с излюбленным прищуром следит с крыши соседнего дома ленинская голова в кепке. Лично к Ленину здесь вообще отношение традиционно хорошее — почти как к народному богатырю Манасу, а по некоторым позициям Ленин Манаса забивает напрочь. В Бишкеке, например, у Манаса есть только памятник, а у Ленина — целый музей. Открываешь дверь и сразу попадаешь в брежневское детство и соответствующую стилистику — ни одна буква ни в одной из надписей за тридцать лет существования музея не претерпела изменений. Монументскульптурные основоположники из коричневатого металла с пупырышками встречают тебя на лестнице. Я настолько потерялась во времени, что была уверена, что в одном из залов идет прием в пионеры и какой-нибудь маленький мальчик, слизывая сопли счастья, шепчет следом за пионервожатой, вскинув руку в салюте: «Я, юный пионер Советского Союза» — и дальше — заветное: «Перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…».
Шли летние каникулы — пионеров, слава богу, не было.
Всего на этаже проживал восемьдесят один разный Ленин: бронзовый, рисованный, фотографический, в кепке и без, с кудрявой головой и не очень, с бревном и Гербертом Уэллсом, в Шушенском и на улице Мари-Роз в Париже. Предельно допустимая концентрация Ильича на квадратный метр явно превышала норму и тянула на Книгу рекордов Гиннесса. Манас безнадежно отстал навсегда.
Мы с Жаныл говорим об Айтматове. Он здесь такая же проверка иностранца на вшивость, как «Мастер и Маргарита» в России.
— Вот такой один роман у него есть — «КЫЛЫМ КАРЫТАР БИРКУН». Читала?
— Может, и читала. Как по-русски-то будет?
— Сейчас скажу… День, который…
Она подбирает слова. Она переводит мне на русский строчку из Пастернака. Айтматов назвал этой строчкой роман о буранном Едигее.
— Вот, — говорит она. — По-русски будет так: «Один день, длинный, как век».
И прибавляет:
— Вишь ты, это, значит, сколько несчастья было, что день показался бесконечным.
— А может, наоборот — счастья? — спрашиваю я.
— Нет, — отвечает она убежденно, — счастье так долго длиться не может.
Мы сидим вдвоем около юрты. Вокруг зеленые ели до самого синего неба и бархатная трава. Неподалеку от нас пасется желтый конь Гульсары. Айтматов теперь страшно далеко — в чужом и холодном Люксембурге. Пастернак уже почти пять десятилетий лежит под серой плитой в Переделкине.
— Жаныл, — спрашиваю я, — ты пишешь стихи?
— Ну так, иногда.
И, глядя на горы, на небо, на жизнь, читает по-киргизски:
Тоолор тоолор
Апаппак чокулары
Тоолор тоолор
Жап жашыл коктулары
Мен тоолорду
Карай берем сук танып
Не ге тоолор
Тайышпайт
бизге окшоп
Горы горы
Снежные вершины
Горы горы
Зеленые ущелья
Смотрю на горы
С тайным восхищеньем —
Вы не умеете
Стареть как люди
Потом с трудом поднимается на подточенные костным туберкулезом ноги, берет железное ведро, залатанное старым болтом, садится около коровы, обмазывает ей вымя остатками сметаны и, с силой надавливая на соски, выпускает из них струи молока.
Она делает это каждый день последние полвека.
