ПРОТИВ ЗАСИЛЬЯ ЧЕРНЫХ МЫСЛЕЙ

СТАРОДУМ

Запись в «Дневнике последнего сценариста» Анатолия Гребнева, сделанная ровно тридцать лет назад:«Лева Е.: «У меня кавказское лицо. Очень помогает. Номер в гостинице, какие-нибудь билеты, шмутки, все что угодно, пожалуйста. Почему?...

Запись в «Дневнике последнего сценариста» Анатолия Гребнева, сделанная ровно тридцать лет назад:

«Лева Е.: «У меня кавказское лицо. Очень помогает. Номер в гостинице, какие-нибудь билеты, шмутки, все что угодно, пожалуйста. Почему? Кавказское лицо. К нам доверие…».

Смешно? Если и да, то в контексте сегодняшнем черноватый получается юмор.

Хотя улыбнуться не зазорно — не в этом случае, так в других. К примеру, вспомнив стихотворение Ярослава Смелякова 50-х годов, названное ни меньше ни больше как «Маленький праздник»; а праздник свелся к тому, что «замеченный сразу же всеми китаец вошел в «Гастроном». Просто — вошел, и «губы у всех подобрели, и стали глаза веселей». Сантимент на грани слезливой умиленности, а между тем — не фантазия. По крайней мере московская публика в те годы и впрямь с нежностью воспринимала появление на своих улицах китайских «братьев».

Или — на моей личной памяти, уже много позже: как в близлежащем магазине «Варна» темнокожие обитатели соседнего «дипломатического» дома с полным сознанием своего права нарушают очередь за болгарской брынзой и венгерскими курами. И мы, обычно по подобному поводу вздорящие, безмолвствуем. Гости. Да еще черные, где-то там, стало быть, угнетаемые.

Да что там! Все ли сегодня знают, что в уже совсем далекие 20-е годы ХХ века быть евреем (!) значило тем самым являть социальную благонадежность? Почти как быть «из крестьян». Еврей — значит, не из графьев. Не дворянин.

Так что ж? Мы были лучше? Нет. Всякий раз подобное предпочтение диагностировало форму очередного общественного заболевания.

О евреях. То была пора обостренной, обостряемой сверху классовой ненависти — в частности и в особенности к недобиткам из дворян, то есть «белым». Заодно и к больно умным интеллигентишкам (это потом, старанием Сталина с соратниками и последышами, каждого интеллигента начнут проверять на «жидовство», а тогда… Не инородчество находилось под подозрением, а инопородность).

Впрочем, сильнее, реальнее ненависти, действительно поощряемой верхами, был владевший низами рабский страх оказаться уличенными в причастности к социально сомнительным, классово чуждым; через газеты потоком шли отречения от «неправильных» родителей.

Вам по душе этакий интернационализм?

Китайцы... О, то был период «великой дружбы», оставивший след в названии плавленых сырков, легендарной закуси студентов и тех, что «на троих». Два тирана имитировали любовный союз; масса подхватывала: «Сталин и Мао слушают нас!».

Негры… Скажем политкорректнее: афроамериканцы, афроазиаты. Символика холодной войны с традиционным «а у вас негров линчуют». Любовь-страсть без разбору — что к «агенту влияния», отличному басу Робсону (который со слезой — возможно, искренней — выпевал: «Ньет для нас ни черных, ни цветных»), что к террористке Анджеле Дэвис.

Наконец, «лицо кавказской национальности»… Виноват: «кавказское лицо», вызывающее доверие.

Кто не забыл, подтвердит: да, любовь к ним — при хамстве «своим» — со стороны обслуги разного уровня (щедры, бросают, не считая, купюры; анекдот тех лет: «Палто не надо!»), доверие московских блондинок. Кепки-аэродромы на ступенях Центрального телеграфа, победно оглядывающие проходящих женщин… Помню, однако, как стыдились этого имиджа мои тбилисские друзья-интеллигенты, блистательные литераторы.

Надеюсь, читатель заметил: во всем, что вспоминаю, нет ни единого — ну, почти, почти — упрека «им», «гостям». Зато уж мы с вами…

Понимая это «мы» исторически широко, надо бы помнить, что несомненный наш гений, Достоевский, обнародовавший в знаменитой речи всемирную отзывчивость русской души, без чего она — не русская, был не менее несомненным антисемитом и полонофобом. Как уживалось? Во всяком случае, это противоречие нечаянно — то есть нечаянно по отношению именно к Достоевскому — выразил советский поэт, к слову, кавказец: «Легко любить все человечество, соседа полюбить трудней».

Анатолий Смелянский в книге «Уходящая натура» вспоминает, как Олег Ефремов вычитал у Толстого фразу: «Еврея любить трудно, но надо». И неделями донимал окружающих этой фразой, заслужив у иных из «либералов» репутацию антисемита. «Он, — толкует Смелянский ефремовское понимание, — обнаружил настоящую христианскую мудрость в этом парадоксе: преодолевай предрассудок, преодолевай дикость свою, еврея так же трудно любить, как русского, татарина или немца. Трудно любить человека, но надо».

Хотя, коли на то пошло, и любить не обязательно.

Николай Семенович Лесков, «из перерусских русский», повторяя пушкинские слова о полунемце Фонвизине (рискну присоединиться: я сам в книге «Русские, или Из дворян в интеллигенты», где есть «русский изгой», «русский провидец», «русский лентяй» и т.д., и т.п., Лескова обозначил как «русский русский»), так вот, он мог высказаться: «Я за равноправие, а не за евреев». И объяснять ли — дело, сознаю, щекотливое, — что «не за» не означает «против»? Что формула вообще многозначнее пресловутого «еврейского вопроса»? Что существует разница между личной и неподконтрольной, что поделаешь, антипатией — лучше сказать: отсутствием симпатии — и человеконенавистничеством?

Отметим, что сказано человеком, сполна заслужившим слова своего биографа: «Лесков очень боялся патриотического пустохвальства и (даже! — Ст. Р.) национальной гордости».

Возвращаясь в нашу злободневность, к нынешней грузинофобии: все не так просто. Правда, сентенция эта пригодна для всех случаев жизни.

Кто создавал миф, прекрасный, как почти все мифы, и столь же утопический, как они, о Грузии — земном рае, похоже, рае до грехопадения? О стране, где все поголовно рыцарски благородны, бескорыстны, широки душевно? Миф, утопию, что опасно для самих мифотворцев — тем, что когда-нибудь неизбежно грянет разочарование.

Мы, мы создавали, не исключая самих грузин; в частности, грешен и я среди многих и многих, небезосновательно влюбившийся в страну, ко мне — как опять-таки ко многим и многим — добрую, и в людей, которых числю своими друзьями. А потом моей личной болью оказалось, к несчастью, разное и, пожалуй, острее всего, даже гамсахурдистского кошмара, то, как в дни армянской беды, страшного землетрясения, соседствующие с железной дорогой села — в том числе и грузинские — шли грабить составы с гуманитарным грузом. «Шагали мужчины и женщины, мамаши с детьми, старики со старухами» (выписка из прессы 90-х годов).

Никогда после этого Грузия не станет прежней — бессильно сетовал я, не понимая, что «прежняя» тоже во многом выдумана (как выдумана идеально-патриархальная Русь). Никто здесь ни лучше, ни хуже никого; как говаривал Зощенко, в хорошие времена люди хороши, в плохие — плохи, в ужасные — ужасны.

С той оговоркой, что если не в силах людей, то есть нас, создавать хорошие времена, то вполне в силах плохие превратить в ужасные…

Вряд ли мне надобно каяться в империалистическом сознании; скорее уж это мой своеобразный грузинский патриотизм плюс остатки утопизма заставляли с обидой встречать статистику, согласно которой чуть не 80% воров в законе — грузины. (Так ли?) Возникала даже вполне дурацкая мысль: чего ж «они» сообща, соборно не исправят данного стыдного положения? Ведь малые нации, прикидывал я, сплочены куда прочнее огромных; не мною замечено, что, случайно встретивши земляка за границей, грузин к нему радостно кинется, а русский пройдет мимо…

Впрочем, готов найти повод для покаяния.

Когда сегодня — по мановению президентской руки — берутся за рынки, освобождая от власти «черных» (кстати, если не ошибаюсь, в наименьшей степени это относится именно к грузинам — с тех пор как Шеварднадзе под волевым лозунгом: «Мы нация Руставели, а не торгашей!» — перекрыл пути на московский базар и тот, помнится, победнел на время, пока не явились кавказские конкуренты), короче, вот вам двойственность ситуации. А может, и раздвоенность моего сознания: как покупатель со стажем могу ли встретить запоздалый призыв только с неодобрением? Ведь не могу же, черт меня подери!

Во-первых, когда еще было ясно, что продажность московских чиновников и московской милиции все это и образовала, вытесняя так называемых отечественных производителей. А во-вторых…

Да нет никакого «во-вторых». Все у нас — и всегда — во-первых, имея первопричиной коренную нашу неисправимость. Приговаривая: «Мы не против грузинского народа… одна вера… одна культура…» (в другой ситуации будем себя заклинать: не против азербайджанского… латышского… туркменского), на лексическом уровне выдаем то, что некогда было защитительной формулой юдофобства: «Какой же я антисемит? Да у меня друг — еврей!».

Даже юдофоб номер один — или хотя бы из самых первых — Софронов имел при себе Бальтерманца.

Что добавить?

В конце концов пишу все это не затем, чтобы посострадать «им». У «них», слава богу, есть своя родина, куда они могут вернуться и худо-бедно строить свою жизнь. Мы — останемся на своей с надолго перекореженным сознанием. Нас — жалко.